— Это все, Стас? Пять тысяч рублей? Ты серьезно прислал эти копейки и считаешь, что выполнил свой сыновний долг? У тебя вообще совесть есть? Ты почему отца не навещаешь? Ты понимаешь, что он по тебе тоскует? У тебя вообще сердца нет, что ли? Ты пытаешься откупиться от нас всех пятью тысячами? Столько стоит твоя совесть? Ты вообще знаешь, сколько стоят лекарства? Не человек ты, Стас… Ты — погань… Самая последняя погань!
***
Костя сжимал телефон так сильно, что пластик корпуса поскрипывал. Его голос, охрипший от бесконечного недосыпа и запаха больничных антисептиков, дрожал от едва сдерживаемой ярости.
— Костя, не начинай. Я сейчас закрываю сделку по слиянию двух крупнейших агрохолдингов, у меня переговоры каждые пятнадцать минут, — голос Стаса в трубке звучал идеально: ровно, уверенно, с той самой снисходительной интонацией, которой он обычно пользовался в зале суда. — Пять тысяч — это на текущие расходы, на фрукты там или что еще нужно. Если понадобятся серьезные суммы на операцию, мы это обсудим позже. Сейчас я физически не могу сорваться. Пойми, мой статус накладывает определенные обязательства.
— Обязательства? У твоего отца инсульт, Стас! Он лежит овощем, он правую сторону вообще не чувствует, он даже сказать ничего не может, только мычит и смотрит на дверь! Он тебя ждет!
— Я приеду, как только появится окно в графике. А пока ты там, тебе проще. У тебя же работа... как бы это сказать... более гибкая. Попроси отгул, или что там у вас, рабочих, принято. Ты всегда был ближе к земле, Костя. Тебе ухаживать за больным сподручнее, у тебя нервы крепче. Все, мне пора, вторая линия. Держись там.
В трубке раздались короткие, равнодушные гудки. Костя медленно опустил руку. Он стоял в узком коридоре городской больницы, где стены были выкрашены в унылый салатный цвет, а в воздухе висела тяжелая смесь запахов хлорки, вареной капусты и… безнадеги.
— Костенька, ну что там Стасик? Он приедет? — Мать, Вера Павловна, вынырнула из палаты, судорожно поправляя на плечах старую серую шаль. Ее глаза, опухшие от слез, светились надеждой.
— Нет, мам. У него сделка. Прислал пять тысяч.
— Ох, золотой мой мальчик! — Вера Павловна всплеснула руками, и на ее лице на мгновение промелькнула тень блаженной улыбки. — Видишь, как заботится! Сам в делах, в заботах, великий человек растет, а про отца не забывает. Пять тысяч... это же целые деньги! Можно и лекарства хорошие купить, и врачу в карман положить, чтобы присматривал получше.
— Мам, эти пять тысяч закончатся завтра к обеду. Ты хоть понимаешь, сколько стоят пеленки, пролежневые мази и нормальное питание? — Костя прислонился спиной к холодной стене. — Я взял отпуск за свой счет на две недели. Начальник ворчал, сказал, что объект простаивает, но отпустил.
— Ну и правильно, Костенька, — мать подошла и похлопала его по плечу, но взгляд ее уже блуждал где-то в пространстве, словно она видела перед собой не младшего сына в засаленной робе, а старшего — в дорогом костюме с обложки юридического журнала. — Тебе-то что, ты человек простой, сильный. На стройке твоей без тебя не рухнет. А Стасику нельзя, он у нас мозг. Ему голову свежей держать надо, а не по больницам полы оббивать. Он наше все, наша гордость.
Костя промолчал. Это была старая, как мир, история их семьи. Стас — старший, умный, красивый, «надежда нации». Костя — младший, «обычный», тот, кто донашивал за братом куртки и чьи пятерки в школе воспринимались как должное, в то время как за каждую четверку Стаса родители устраивали траурный совет.
Он вспомнил, как Стас поступал в университет. Отец тогда продал свою старую, но еще крепкую «Ладу», чтобы оплатить репетиторов. Костя тогда просил денег на курсы сварщиков, но мама только отмахнулась: «Зачем тебе курсы, Костя? Ты и так рукастый, вон, забор починил — и молодец. А Стасику диплом нужен, он в люди выбиться должен».
И Стас выбился. Стал успешным юристом, купил квартиру в элитном районе, женился на дочке какого-то чиновника. В родном доме он появлялся раз в полгода — красивый, пахнущий дорогим парфюмом, раздающий советы и снисходительные похлопывания по плечу.
А Костя остался. Женился на простой девчонке из соседнего подъезда, работал на стройке, помогал отцу чинить крышу на даче и матери — копать картошку. Он был «удобным» сыном. Тем, кому не нужно звонить, чтобы он приехал, потому что он и так всегда был рядом. Черная овца, которая тащила на себе весь быт, пока золотое руно брата сияло где-то в недосягаемых высях.
— Зайди к отцу, Кость, — попросила мать. — Он там затих что-то. Поправь ему подушку.
Костя вошел в палату. Отец, Николай Петрович, казался совсем крошечным на огромной железной кровати. Его лицо было перекошено, левый глаз полуприкрыт, а рука, та самая рука, которой он еще неделю назад уверенно держал молоток, теперь бессильно лежала на одеяле, похожая на восковой муляж.
— Пап, это я, Костя, — тихо сказал он, присаживаясь на край табурета.
Отец зашевелился, его губы судорожно дернулись. Вырвался хриплый, невнятный звук:
— А-а... С-с-ста...
— Стас занят, пап. Он... он скоро будет. Деньги вот прислал, — Костя почувствовал, как к горлу подкатывает горький ком. — Ты не волнуйся, я здесь. Я никуда не уйду.
Отец посмотрел на него своим единственным видящим глазом. В этом взгляде не было благодарности. Там была тоска. Глубокая, выжигающая тоска по тому, другому сыну, который был «великим человеком». Костя привык к этому взгляду. За тридцать лет он научился не ждать от родителей признания своего труда. Его задачей было просто быть рядом, когда все рушится.
— Попей, пап, — Костя поднес к его губам поильник с водой.
Николай Петрович глотнул, часть воды пролилась на подбородок. Костя бережно вытер его салфеткой. В этот момент дверь палаты приоткрылась, и Вера Павловна заглянула внутрь, держа в руках телефон.
— Костенька, выйди на минутку! Стасик в социальной сети новое фото выложил! Смотри, какой он там статный, на фоне министерства! Ох, как ему этот синий галстук идет, который я ему на день рождения подарила.
Костя медленно встал. Он посмотрел на отца, который снова закрыл глаза, погружаясь в тяжелое забытье.
— Мам, отцу плохо. Ему покой нужен, а не фотографии галстуков.
— Да что ты понимаешь! — обиделась мать. — Ему гордость за сына силы дает! Если бы он знал, каких высот Стасик достиг, он бы вмиг на ноги встал. А ты... ты вечно все омрачаешь. Весь в деда покойного, такой же угрюмый.
Костя вышел в коридор. Ему хотелось кричать, ударить кулаком в эту салатовую стену, но он лишь молча взял список лекарств, который оставила медсестра.
— Я в аптеку, мам.
— Иди-иди. И купи Стасику шоколадку хорошую, передадим ему, когда приедет. Бедный мальчик, совсем на работе сгорел, наверное, и не ест ничего нормального.
— Шоколадку... — прошептал Костя, спускаясь по лестнице. — Конечно. Стасику обязательно нужна шоколадка.
В аптеке он оставил семь тысяч. Две тысячи пришлось добавить из своих «заначек», которые он откладывал на новые зимние сапоги для жены. Но он не думал об этом. Перед глазами стоял отец, беспомощный и забытый собственным кумиром.
Вечером, когда больничный коридор погрузился в полумрак, а мать уснула на соседней пустой кровати в палате, Костя вышел на балкон покурить. Ночной город сверкал огнями. Где-то там, в одной из высоток, Стас сейчас, наверное, пил дорогое вино и обсуждал миллионные контракты. Ему не было дела до запаха мочи и гниющих надежд в этой обшарпанной больнице.
— Почему так, а? — спросил Костя в пустоту.
Почему один ребенок рождается для любви и восхищения, а другой — для службы и терпения? Костя всегда старался быть хорошим сыном. Он закончил техникум с отличием, он никогда не просил денег, он первым бежал на помощь, если на даче ломался насос или матери нужно было отвезти сумки с рынка. Но для родителей он всегда оставался «вторым». Тем, кто «ну, Костя, он справится, он же простой».
А Стас... Стас мог не звонить месяцами, мог забыть про день рождения матери, мог не приехать на юбилей отца. Но стоило ему появиться в дверях с дежурной улыбкой и коробкой дорогих конфет, как родители таяли. Они прощали ему все — и холодность, и эгоизм, и откровенное пренебрежение.
— Он же Стасик... — повторяла мать каждый раз, когда Костя пытался возмутиться. — У него масштаб личности другой.
Костя затушил сигарету о край жестяной банки. Впереди были две недели отпуска за свой счет. Две недели, которые он проведет у кровати человека, который даже в бреду звал не его, а «великого» брата.
Дни потянулись один за другим, серые и липкие. Костя научился менять подгузники, не морщась от запаха. Научился понимать мычание отца — когда тот хочет пить, а когда ему больно. Он стал тенью в этой палате, невидимым механизмом, обеспечивающим выживание.
Стас позвонил еще один раз, через три дня.
— Ну как там наш старик? — бодро спросил он. — Я тут перевел еще три тысячи. Хватит?
— Нет, Стас, не хватит. Массаж стоит полторы тысячи за сеанс. Нужно минимум десять сеансов, чтобы мышцы не атрофировались. Плюс питание...
— Костя, ты начинаешь меня доить, — голос брата стал холодным. — У меня тоже расходы. Квартира, машина в лизинге, жена хочет в отпуск... Я не печатаю деньги. Используй то, что есть. Мама сказала, что ты там днюешь и ночуешь, значит, на сиделку тратиться не надо. Экономия!
— Ты называешь мое отсутствие на работе «экономией»? Мне не платят за это время, Стас! Мне не на что будет кормить свою семью в следующем месяце!
— Ну, ты же у нас аскет, Костя. Привык к трудностям. Ладно, мне пора. Передай отцу привет. Скажи, что я горжусь его стойкостью.
Костя швырнул телефон на кровать. Пять тысяч. Три тысячи. Восемь тысяч рублей за неделю жизни отца от «успешного юриста». Это было даже не смешно. Это было оскорбительно.
— Что Стасик сказал? — Вера Павловна тут же проснулась. — Приедет?
— Гордится он его стойкостью, мам. Вот что он сказал.
— Видишь! — Мать смахнула слезу. — Какие слова! Настоящий мужчина. Не то что некоторые... только про деньги и талдычат.
Костя посмотрел на мать. Впервые в жизни ему стало ее жалко. Глубоко, до боли. Она жила в выдуманном мире, где ее старший сын был святым героем, а младший — досадной необходимостью. Она не видела реальности, не хотела ее видеть. Ей было удобнее верить в галстук Стаса, чем в мозолистые руки Кости.
— Мам, мне нужно домой, переодеться. Жена приедет через час, подменит меня.
— Ой, да зачем Настю-то беспокоить? — поморщилась мать. — Она у тебя девчонка слабая, еще подхватит тут чего. Иди уж сам, раз надо. Но возвращайся быстрее. Я без тебя с отцом не справлюсь, он тяжелый...
— Я вернусь, мам. Я всегда возвращаюсь.
Костя вышел на улицу. Воздух показался ему невероятно вкусным. Он шел по тротуару, и люди обходили его — человек в грязной куртке, с темными кругами под глазами и застывшей маской усталости на лице не вызывал желания подойти поближе.
Он был черной овцой. Тем, кто делает грязную работу, чтобы другие могли оставаться белыми и пушистыми. Тем, чья жизнь для этой семьи не имела никакой ценности, кроме функциональной.
«Твое время стоит дешево», — эта фраза Стаса, сказанная им когда-то в споре о ремонте родительской квартиры, теперь пульсировала в висках Кости.
— Дешево, значит... — прошептал он.
Он зашел в магазин, купил хлеба и молока. В кошельке осталось совсем немного денег. Завтра нужно было снова идти в больницу. Снова выслушивать оды «великому Стасику» и снова вытирать воду с подбородка отца.
Костя понимал, что этот инсульт — только начало. Что впереди долгие месяцы, а может и годы реабилитации. И он уже знал, кто будет нести этот крест. Не тот, кто в синем галстуке. А тот, кто в пыльных ботинках.
Костя сидел на кухне, глядя на свои руки. Они были грубыми, с въевшейся в поры строительной пылью. Но именно эти руки сейчас держали на плаву его семью. Мать этого не замечала. Отец этого не ценил. Брат над этим смеялся.
А Костя просто жил. Жил, зная, что в этой семье роли распределены раз и навсегда. И его роль — быть фундаментом, по которому другие будут ходить в своих дорогих лакированных туфлях.
***
— Твой час стоит копейки, Костя, а мой — десять тысяч рублей. Ты хоть понимаешь, какую сумму я потеряю, если просто приеду и посижу два дня в этой вонючей палате? Это не просто арифметика, это элементарный здравый смысл. Тебе проще сидеть с отцом, ты к этому привык, — Стас произнес это так буднично, словно обсуждал стоимость парковки в центре города, а не возможность подменить брата у постели парализованного отца.
Костя стоял у окна в больничном коридоре, прижимая трубку к уху. За стеклом серый дождь нещадно хлестал по чахлым кустам больничного парка.
— Десять тысяч? — голос Кости сорвался на свистящий шепот. — То есть, мое время — это мусор? То, что я уже две недели не вылезаю из этой палаты, что я взял отпуск за свой счет, что я не вижу жену и детей — это все ничего не стоит, потому что у меня нет твоего диплома и твоего офиса в «Сити»?
— Именно так, если смотреть на вещи трезво, — Стас на том конце провода, судя по звукам, отхлебнул кофе. — Мы же семья, мы должны распределять обязанности эффективно. Ты — сильный, ты рабочий человек, тебе не привыкать к физическому труду и дискомфорту. Тебе перестелить постель отцу — это раз плюнуть. А я? Я работаю головой. Моя концентрация — это мой капитал. Если я проведу выходные в запахе лекарств и уток, я в понедельник не смогу выиграть процесс. Мы все проиграем от этого, Костя. Будь разумным.
— Разумным... — Костя почувствовал, как по затылку поползла холодная липкая волна. — Стас, я просто хочу поспать. Понимаешь? Просто поспать не на казенном табурете, а в своей кровати. Хоть одну ночь. Я хочу помыться не в больничном туалете холодной водой. Ты не можешь выделить два дня из своей «великой жизни», чтобы я не сдох тут от усталости?
— Не преувеличивай, — отрезал брат. — Мать сказала, ты там отлично справляешься. Она тобой гордится. Говорит, что ты настоящий мужик. Вот и соответствуй. Я переведу тебе еще пять тысяч на выходные, купи себе еды нормальной или что там тебе нужно. Все, у меня совещание.
В коридоре послышались шаги. Вера Павловна, мать братьев, подошла к Косте, неся в руках пустой чайник. Она выглядела изможденной, но стоило ей услышать голос старшего сына в трубке, как ее лицо преобразилось, осветилось какой-то болезненной, почти фанатичной любовью.
— Это Стасик? Костенька, дай мне трубку! Я хоть словечко ему скажу! — она потянулась к телефону, но Костя уже нажал на отбой.
— Он отключился, мам. Совещание у него. Великие дела.
— Ох, бедный мой мальчик... — Вера Павловна вздохнула, прижимая чайник к груди. — Все в делах, все в заботах. Свет божий из-за этих судов не видит. Ты не обижайся на него, Костя. Не отвлекай его по пустякам. Он же у нас человек государственного масштаба, от него судьбы людей зависят.
— Пустяки? — Костя повернулся к матери. — Мам, отец умирает. Или ты не видишь? Он сегодня за утро ни разу глаза не открыл. А Стас не может приехать, потому что его час стоит десять тысяч! Ты хоть слышишь, что он говорит? Он оценил жизнь отца в часы своей работы!
— Костя, ну зачем ты так? — Мать недовольно поджала губы. — Стасик помогает чем может. Он деньги присылает! Если бы не его переводы, мы бы на одних больничных щах сидели. А ты... ты же здесь, ты рядом. У тебя работа простая, кирпич туда — кирпич сюда. Тебе не надо так напрягаться, как ему. Тебе здесь даже полезно побыть, отдохнуть от своей стройки.
— Отдохнуть? Мам, ты серьезно? — Костя рассмеялся, и этот смех был похож на хруст ломающегося льда. — Я за эти две недели потерял в зарплате тридцать тысяч. Моя Настя вчера звонила, плакала — ребенку куртку зимнюю купить не на что. А твой Стасик прислал за все время восемь тысяч и считает себя героем!
— Не смей считать деньги брата! — Вера Павловна вдруг прикрикнула на него, и в ее глазах мелькнула настоящая злоба. — Он добился всего сам! Он — элита! А ты всегда был завистливым. Стасик — наша опора, наше будущее. Если он сейчас споткнется из-за твоих капризов, кто нам помогать будет, когда отца не станет? Ты? С твоими копейками?
Костя смотрел на мать и не узнавал ее. Перед ним была женщина, которая сознательно разделила своих детей на «высший» и «низший» сорта. И он, Костя, был в этой иерархии где-то на уровне бытовой техники: полезный, функциональный, но не заслуживающий сочувствия.
— Понятно, — тихо сказал он. — Я пойду к отцу.
В палате было душно. Николай Петрович дышал хрипло, со свистом. Костя подошел к кровати и начал привычную процедуру: обтирал тело отца влажной салфеткой, переворачивал, чтобы не было пролежней. Это была тяжелая работа. Отец был крупным мужчиной, и даже похудев от болезни, он оставался тяжелым. Костя чувствовал, как ноет спина, как подрагивают колени.
— Пап... — позвал он шепотом. — Слышишь меня?
Отец не ответил. Он был где-то там, в сумерках своего сознания, куда не долетали крики матери и циничные расчеты старшего сына. Костя смотрел на его лицо — на эти глубокие морщины, на застывшую маску страдания — и чувствовал, как внутри него что-то окончательно обрывается.
Весь остаток дня прошел в тягостном ожидании. Мать то и дело доставала телефон, проверяя соцсети Стаса.
— Посмотри, Костенька, — ворковала она, тыча ему в лицо экраном. — Стасик на благотворительном вечере. Какой он красавец в этом смокинге! Настоящий аристократ. А глаза-то какие грустные... Видишь? Он об отце думает. Сердце у него кровью обливается, я чувствую.
Костя взглянул на фото. Стас улыбался, держа в руке бокал шампанского. Рядом с ним стояла его холеная жена в платье, которое стоило больше, чем весь годовой доход Кости. Грусти в его глазах Костя не увидел. Там был только триумф и сытая уверенность в завтрашнем дне.
— Да, мам. Очень грустные глаза, — выдавил он.
Вечером пришла Настя, жена Кости. Она принесла домашней еды и сменную одежду. Настя выглядела бледной, под глазами залегли тени.
— Кость, как ты? — она коснулась его руки. — Может, я сегодня останусь? А ты домой, поспишь хоть пять часов.
— Нет, Насть, не надо. Мама будет ворчать. Она считает, что ты «слабая». И вообще... тут тяжело. Иди домой к детям.
— Костя, так нельзя! — Настя вспыхнула. — Твой брат в ресторанах гуляет, а ты тут как раб на галерах! Почему он не приедет?
— Его час стоит десять тысяч, Настя. Запомни эту цифру. Это цена его совести.
Настя замолчала, прижавшись лбом к его плечу. В этот момент из палаты вышла Вера Павловна. Она смерила невестку холодным взглядом.
— Настя, ты опять здесь? Учти, Косте нельзя отвлекаться. Он должен быть сосредоточен на уходе за Николаем Петровичем. И еду свою убери, от нее в коридоре пахнет чесноком. Стасик пришлет завтра что-нибудь из ресторана, он обещал заказать доставку.
— Вера Павловна, Костя с ног валится! — не выдержала Настя. — У него руки дрожат! Неужели Стас не может нанять профессиональную сиделку, раз он такой богатый?
— Сиделку? Чужого человека к отцу? — Мать всплеснула руками. — Да как тебе в голову такое пришло? Родной сын должен ухаживать! Костя — он свой, он любит отца. А Стасику некогда, я уже сто раз говорила. У него миссия! И не лезь не в свое дело, Настя. Иди лучше, детям суп свари, а то, небось, на одних сосисках сидят.
Настя посмотрела на Костю, в ее глазах стояли слезы. Он лишь едва заметно качнул головой — мол, не надо, бесполезно.
Когда Настя ушла, Костя сел на подоконник. Усталость была такой густой, что он начал проваливаться в какой-то липкий, полубредовый сон прямо сидя. Ему снилось, что он стоит на стройке, а сверху на него медленно опускается огромная бетонная плита. И на этой плите золотыми буквами написано: «10 000 рублей в час». Он пытался подставить руки, но они были слабыми, как вата.
Он проснулся от того, что мать трясла его за плечо.
— Костя! Костя, проснись! Отец... он как-то странно задышал!
Костя вскочил и бросился в палату. Николай Петрович хрипел, его грудь бурно вздымалась. Лицо стало багрово-синим.
— Врача! — крикнул Костя матери. — Беги на пост, быстро!
Сам он начал делать то, чему его научили в первый же день: проверять пульс, пытаться облегчить дыхание. Через минуту прибежала дежурная бригада.
— Выйдите из палаты! — скомандовал врач.
Костя и Вера Павловна стояли в коридоре. Мать судорожно крестилась, губы ее беззвучно шевелились. Костя просто смотрел в одну точку на полу. Он чувствовал странное опустошение. Словно все эмоции выгорели, оставив после себя лишь холодный пепел.
Через полчаса врач вышел.
— Кризис миновал, но состояние крайне тяжелое. Ему нужен круглосуточный мониторинг и очень дорогостоящие препараты. Мы сейчас переводим его в реанимацию. Готовьтесь, это будет стоить больших денег.
— Сколько? — спросил Костя.
— В сутки около двадцати тысяч, если учитывать все лекарства и манипуляции, которых нет в госзакупках.
Мать схватилась за сердце.
— Двадцать тысяч... Господи... Где же мы возьмем? Костенька, звони Стасику! Только он может спасти отца!
Костя набрал номер брата. Было три часа ночи. Стас ответил не сразу, голос его был заспанным и раздраженным.
— Костя, ты время видел? Что случилось?
— У отца был приступ. Реанимация. Нужно двадцать тысяч в сутки. Стас, ты слышишь?
— Сколько?! — Стас мгновенно проснулся. — Двадцать тысяч? Это же грабеж! Они там что, совсем обнаглели? Костя, переводи его в обычную палату. Пусть лечат тем, что есть.
— Его нельзя переводить! Он умрет!
— Послушай, — голос Стаса стал жестким и холодным. — У меня нет лишних денег. Я только что вложился в новый проект. Все, что я мог, я уже прислал. Поговори с врачами, пусть снизят аппетиты. Или найди другие варианты. Ты же там на месте, тебе виднее.
— Другие варианты? Ты предлагаешь мне торговать почкой? — Костя сорвался на крик. — Твой отец при смерти, а ты считаешь свои инвестиции?!
— Не ори на меня! — рявкнул Стас. — Я не обязан оплачивать каждый чих! У меня своя жизнь! Своя семья! Мать там? Дай ей трубку.
Костя протянул телефон матери. Вера Павловна слушала сына долго, кивая и вытирая слезы.
— Да, Стасик... Да, золото мое... Я понимаю. Конечно, ты прав. Нельзя так рисковать бизнесом. Мы что-нибудь придумаем. Да, Костя что-нибудь придумает, он у нас сильный. Не волнуйся, отдыхай. Тебе завтра на работу...
Она вернула телефон Косте.
— Стасик сказал, что врачи просто вымогают деньги. Он прав, он же юрист, он знает законы. Он сказал, что мы должны требовать бесплатного лечения. Костя, ты завтра сходи к главврачу, устрой там скандал. Ты умеешь, ты человек простой, тебе не стыдно.
Костя смотрел на мать с ужасом.
— Мам, это не скандал нужен. Это лекарства нужны. Стас просто не хочет давать деньги. Неужели ты не видишь?
— Он не «не хочет», он не может! — выкрикнула мать. — Он объяснил: у него активы заморожены! Ты что, хочешь, чтобы он разорился ради одной недели в реанимации? Отец бы никогда этого не позволил! Он всегда говорил: «Стасика надо беречь, он наш локомотив».
В этот момент Костя окончательно понял: его жизнь, жизнь его отца, их страдания — все это лишь помехи на пути «локомотива». Они — балласт, который можно скинуть в любой момент, если он замедляет ход великого Стаса.
— Я найду деньги, — сказал Костя, отворачиваясь.
— Вот и молодец! — Мать мгновенно успокоилась. — Я знала, что ты что-нибудь придумаешь. Ты же у нас такой... хозяйственный. Может, займешь у кого на стройке? Или машину свою продашь? Она у тебя все равно старая, только бензин жрет.
Машину. Свою единственную кормилицу, на которой он возил инструменты и материалы. Костя закрыл глаза.
— Пойду покурю, — бросил он.
На балконе он стоял долго. Он понимал, что завтра он действительно выставит машину на продажу. И он понимал, что ни мать, ни брат никогда этого не оценят. Они примут это как должное. Как работу «черной овцы».
Усталость больше не была просто физической. Она стала экзистенциальной. Костя чувствовал, что его жизнь для родителей не имеет никакой ценности, кроме той, что он может принести им в зубах. Он был инструментом. Функцией. Бесплатным приложением к успеху своего брата.
«Твое время стоит дешево», — снова пронеслось в голове.
— Зато моя совесть бесценна, — прошептал Костя в темноту.
В ту ночь он не спал. Он дежурил у дверей реанимации, слушая писк приборов за стеной. Он думал о том, как несправедлив этот мир. О том, как один брат купается в роскоши, а другой — продает последнее, чтобы спасти отца, которого тот первый якобы «любит».
Под утро вышла медсестра.
— Хлебников? Вот список на сегодня. Нужно купить до девяти утра.
Костя взял листок. Сумма внизу была внушительной. Он достал телефон и выставил объявление о продаже машины с пометкой «Срочно». Через десять минут раздался первый звонок.
— Да, — сказал Костя. — Машина в хорошем состоянии. Нужны деньги на лечение. Приезжайте через час.
Когда он вернулся в коридор, мать спала на банкетке, обняв свою сумку. Она видела во сне Стасика — красивого, успешного, великого. А Костя стоял рядом, серый от горя, и в его кармане лежал список лекарств, который он купит ценой своего будущего…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подписаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.