– Сегодня решим с дачей, – сказал Олег, не отрывая глаз от дороги.
Марина повернула голову. За окном мелькал серый апрель, поля ещё лежали в прошлогодней щетине, ели по обочинам стояли мокрые и тёмные. Тёма на заднем сиденье смотрел в планшет, в ушах у него торчали наушники.
– Ты о чём?
– О даче. О бате твоём.
– Олег.
– Что «Олег»? Я с ним два года говорю. Сегодня Красная горка, повод есть. Тёме нужно будущее. Батя твой один, дача пустует.
Марина поправила воротник пальто. Плечи у неё были сжаты ещё с утра – от того, как она собирала Тёме рюкзачок, как пекла пирог, как резала яйца для салата. Шея ныла у затылка. Она потёрла её ладонью.
– Он её не отдаст.
– Отдаст. Я знаю, как с ним говорить.
– Не отдаст, Олег. Она ему от матери.
– Вот именно что от матери. А мамы твоей три года как нет. Он сидит там с этим участком, как над могилой. Пора выходить в жизнь.
Марина прикусила внутреннюю сторону щеки. Это у неё было с детства – молчать так, чтобы не сказать лишнего. В её работе логопеда это помогало: ребёнок говорит «сыска» вместо «сушка», а ты молчишь, улыбаешься, ждёшь. Потом показываешь, как ставить язык. С мужем приходилось молчать иначе – дольше.
– Мам, – Тёма сдёрнул один наушник. – А на даче сирень уже?
– Нет, мой хороший. Рано. Берёзы даже не зелёные.
– А дед разрешит мне лазить по чердаку?
– Разрешит.
– А ты туда со мной пойдёшь?
Марина обернулась. Сын смотрел на неё круглыми серыми глазами – отцовскими. Щёки у него горели с утра, от волнения и от того, что в машине было тепло.
– Пойду, Тёмушка.
– И дарственную подпишем, – сказал Олег.
– Олег, перестань.
– А что? Пусть Тёма слушает. Тёма, ты хочешь, чтобы дача стала твоей?
– А это как? – спросил Тёма.
– А это так, что дед её запишет на тебя. То есть на маму пока, а потом на тебя.
– А зачем?
– А затем, что дед старый.
Марина повернулась к мужу так резко, что воротник пальто врезался ей в шею.
– Олег!
– Что? Правду говорю.
Тёма молчал и смотрел в окно.
– Олег, прекрати так про папу.
– Марин, я же не со зла. Я реалист. Ему семьдесят два.
– Ему семьдесят два, и он сам косит, сам колет, сам крышу в прошлом году перекрывал.
– Вот и хорошо. Значит, ещё поездит к нам в гости на подписанную дачу.
Марина отвернулась к окну. Показалась Волга, медленная, мутная после половодья. Они уже въезжали в Углич.
Николай Петрович стоял у калитки в сером пальто, которое Марина помнила лет пятнадцать. Волосы у отца были не то что седые – белые, с желтизной у висков. Подбородок, у него с рождения неровный, будто срезан с левой стороны, в зимнем воздухе казался ещё острее. Он махнул рукой, сделал шаг к машине, и Марина увидела, что рядом с ним стоит девушка в тёмно-зелёной куртке.
– Это кто? – спросил Олег.
– Вера, наверное.
– Какая Вера?
– Крестница твоя.
Олег затормозил так, что гравий хрустнул под колесом.
– Откуда?
– На Красную горку она всегда у папы. Ты забыл.
– Не забыл. Мы давно не виделись.
– Двадцать лет.
Олег ничего не ответил.
Марина вышла первой. Отец обнял её коротко, по-мужски, как обнимал всегда – приложил щёку и тут же отпустил. От него пахло утренним костром и мятными каплями.
– С праздником, пап.
– И ты будь, Мариша.
Тёма выскочил из машины и с разбегу ткнулся деду в живот.
– Дед, у тебя куры уже?
– Куры, Тёма, куры.
– Дед, а петух новый?
– Новый.
Николай Петрович поднял голову и смотрел не на зятя, а поверх зятя, куда-то в берёзы.
– Олег.
– Николай Петрович. С праздником.
– С праздником.
Они не поцеловались. Они никогда не целовались, даже когда Олег был моложе и ещё не научился говорить с тестем тем сдержанным, чуть покровительственным тоном, который в последние годы стал его обычным. Олег сунул руку – пожали. Марина заметила, как у отца на секунду дрогнула ладонь. Он потом спрятал её в карман.
За его плечом стояла Вера.
Марина не видела её, наверное, года два. И за эти два года из худенькой угловатой девочки получилась тонкая девушка с прямой спиной, коротко стриженная, без краски на лице. Куртка на ней была дешёвая, из тех, что продают в сетевых магазинах, а шарф – красивый, шерстяной, явно чужой. Мамин, догадалась Марина. Мамин шарф папа, наверное, отдал Вере.
– Марина Николаевна, здравствуйте.
– Вера, ну что ты. Я тебе «Марина Николаевна».
– Здравствуй, Марина.
– Здравствуй, солнышко.
Они обнялись. Пахло от Веры дешёвым стиральным порошком и чем-то ещё, горьким – то ли кофе, то ли жареным маслом.
– Ты откуда сейчас?
– С работы. Ночная смена была.
– Ты в кафе?
– В кафе.
– Учишься?
– На заочном. Четвёртый курс.
Олег в это время доставал из багажника пакеты. Он посмотрел в их сторону один раз, кивнул Вере – как кивают знакомым в магазине, не вспомнив имени, – и вернулся к сумкам.
Тёма подошёл и уставился на Веру.
– А ты кто?
– Я Вера.
– А ты чья?
Вера посмотрела на Николая Петровича, потом на Марину.
– Я дедушки Коли, – сказала она.
***
Дом стоял в пятнадцати километрах от Углича, в деревне Селище, в двух поворотах от реки. Дед унаследовал его от матери, прабабки Марины, больше двадцати лет назад. Пять комнат, терраса, русская печь, которую дед каждое лето подмазывал сам. На участке – двенадцать соток, яблони, смородина, старый колодец с журавлём. Марина помнила этот колодец с шести лет, помнила, как боялась наклоняться над ним.
На веранде накрыли рано. Кулич, крашеные яйца, салат, рыба под маринадом, домашние пироги. Всё дедовское – он умел и любил. Марина привезла только десерт.
Сели за стол вчетвером: дед во главе, Олег напротив него, Марина и Вера по бокам, Тёма сбоку от матери.
– Ну, за Христово Воскресение, – сказал дед и поднял рюмку с наливкой.
– И за семью, – добавил Олег.
Выпили. Марина только пригубила – ей ехать назад за рулём, Олег уже выпил два раза, значит, за руль сядет она.
– Николай Петрович, – сказал Олег через полчаса, когда все расслабились, – я вот думал по дороге. Тёме-то семь лет. Школа скоро. Надо ему ещё тут летом набегаться.
– Пусть бегает, – сказал дед.
– Чтобы помнил потом. Корни.
– Корни, – согласился дед.
– Мы же с Мариной планируем в июне приехать на две недели.
– Хорошо.
– И в августе.
– Тоже хорошо.
Олег отпил наливки, поставил рюмку, сложил руки на столе. Пиджак у него был синий, добротной шерсти, но на локтях ткань уже подёрнулась – начинала протираться. Этот пиджак он носил третий год. Марина помнила, как они его покупали.
– Николай Петрович, я к чему веду.
– К чему.
– Вы же понимаете, что дача – это Тёмино будущее. Тут и школа рядом, тут он к земле привыкнет.
– Понимаю.
– И мы с Мариной подумали. То есть я подумал. Почему бы не оформить всё сейчас, пока вы в силах?
Марина опустила вилку. Тёма поднял голову.
– Оформить – это как? – спросил Тёма.
– Спокойно, малыш, – сказал Олег. – Это взрослый разговор.
– Почему не оформить, – ровно сказал дед.
– Вот и я говорю. На Тёму, значит, на маму пока, она как законный представитель. Нотариус есть в Угличе, я узнавал.
– Узнавал.
– Узнавал. Я бы даже сегодня свозил вас, если бы не праздник. Но в понедельник – пожалуйста.
Николай Петрович поставил рюмку на скатерть и посмотрел на зятя.
– Олег.
– Да.
– Ты с моей дочерью сколько лет женат?
– Восемнадцать.
– А с Верой сколько лет знаком?
Олег замер на секунду.
– С Верой?
– С Верой. С крестницей своей.
– Ну, так получается, с её рождения.
– С её крещения. Ей тогда годик был. Ты у купели держал. Помнишь?
– Помню.
– Помнишь, как её зовут?
Олег улыбнулся – с той снисходительной улыбкой, с какой взрослые отвечают на каверзные детские вопросы.
– Николай Петрович, ну что вы. Конечно, помню. Вера.
– Вера. А фамилию?
Пауза. Олег снова отпил наливки.
– Николай Петрович, это к чему?
– Это к тому, Олег, что я думаю, как нам дачу правильно оформить.
– Пап, давай не сейчас. Праздник же.
– Праздник, – согласился дед. – Как раз хорошо.
Он налил себе чаю. Рука у него была твёрдая, чайник он держал уверенно, только у основания большого пальца заметно подрагивало. Голос у деда всегда, сколько Марина помнила, был тихий, чуть хриплый после утренней сигареты, – он бросил курить лет десять назад, а голос остался.
– Олег, а ты знаешь, что Вера у нас тут живёт?
– Как живёт?
– Так живёт. У меня. С зимы.
Марина не сразу поняла, что услышала.
– Пап. Как – живёт?
– Так, Мариша. С декабря. Я её с квартиры забрал.
– С какой квартиры?
– Которую ей мама оставила. На Северной. Там крыша потекла, Вера не справлялась, я её забрал сюда. Мы с ней до апреля здесь.
– А работа?
– Ну, она в электричке ездит. Ночи отрабатывает в Угличе, днём тут.
Марина посмотрела на Веру. Вера опустила глаза в тарелку. На шее у неё, в вырезе свитера, блеснул крестик – маленький, серебряный, с простой цепочкой.
Олег поставил чашку.
– Николай Петрович, это всё хорошо. Вера пускай живёт, кто ж против. Но мы про другое говорили.
– Мы про одно и то же говорили, Олег.
– Нет. Я про Тёму.
– Я тоже про Тёму.
Они посмотрели друг другу в глаза. Марина почувствовала, как у неё холодеет запястье – то, которым она держала чашку.
– Пап, давай после обеда, – сказала она.
– Давай, Мариша. Давай после обеда.
Дед встал и собрал несколько тарелок. Руки у него дрогнули, тарелки звякнули, он выровнял их и понёс на кухню. За ним пошла Вера.
***
После обеда Тёма с Верой убежали к курам. Олег вышел во двор курить. Марина осталась на веранде с отцом.
– Пап.
– Что, дочка.
– Ты нарочно?
– Что нарочно?
– При Олеге про Веру.
Николай Петрович сел на старый плетёный стул, который ещё бабушка сама плела. Посмотрел в окно.
– Мариш, а ты знала, что она у меня с декабря?
– Не знала.
– Вот.
– Пап, я бы помогла.
– Ты бы помогла. Я знаю. Я не хотел тебя грузить. У тебя Тёма. У тебя Олег.
– А у тебя кто?
Он не ответил.
Марина села напротив. Теперь она разглядела, что на столе у окна лежит потёртая кожаная папка. Из папки торчал край конверта. Конверт был свежий, белый, с печатью – такие выдают в МФЦ.
– Пап, что это?
– Бумаги.
– Какие бумаги?
– Дарственная.
Марина молчала секунд десять.
– На Тёму?
– Нет, Мариш. Не на Тёму.
Она посмотрела на него. Он смотрел в окно.
– Я её оформил двенадцатого февраля. В Угличе, в МФЦ. Зарегистрировали в Росреестре шестого марта. Дача теперь Верина.
– Пап.
– Да, Мариш.
– Почему ты мне не сказал?
– Потому что я тебя знаю. Ты бы пришла Олегу сказать. А Олег бы пришёл мне. И было бы как всегда – не разговор, а торги.
– Пап, я бы ему ничего не сказала.
– Мариш. Я твою жизнь не осуждаю. Я свою жизнь доживаю. И я хочу, чтобы у девочки, у которой из родных – один я, была крыша. Верина мама с моей в одном классе училась, сорок лет подружки были. Веру моя Наташа на руках нянчила. Ты этого не помнишь, ты тогда с Олегом только сошлась, голову потеряла. Но это так.
– Я помню.
– Помнишь?
– Помню, как мама её к нам на дни рождения звала. И Олег отказывался.
– Вот.
Марина сидела и смотрела в одну точку на скатерти. Скатерть была мамина – белая, с голубыми петухами по углам, мама вышивала её зимой, когда болела в последний раз.
С улицы вернулся Олег. Он был в приподнятом настроении – сигарета, свежий воздух, наливка. Сел за стол, налил себе чаю.
– Ну, Николай Петрович, давайте по существу. Я в понедельник могу вас в нотариальную отвезти. В восемь утра заеду.
– Не надо, Олег.
– Почему не надо?
Николай Петрович открыл папку. Достал конверт, вынул из него сложенный вчетверо лист – выписку из ЕГРН. Положил перед зятем.
Олег взял.
Он читал секунд пятнадцать. Марина видела, как у него сначала нахмурились брови, потом глаза сузились, потом лицо остановилось – как будто он слушал не очень громкий, но очень неприятный звук.
– Это что?
– Это выписка.
– На чьё имя?
– На Веру Алексеевну Тимофееву. Там всё есть.
– Николай Петрович.
– Да, Олег.
– Вы её подарили крестнице моей?
– Я её подарил Вере Алексеевне Тимофеевой. Которой, кроме меня, никого.
– Вы понимаете, что вы сделали?
– Понимаю. Я семь лет, Олег, в кадастровой служил, землемером, до института и после армии. Я все документы сам оформлял. Я понимаю.
Олег положил выписку на стол. Повернулся к Марине.
– Ты знала?
– Я узнала десять минут назад.
– Десять минут.
– Десять минут, Олег.
Он помолчал.
– Николай Петрович, я с вами по-человечески разговаривал. Я два года.
– Ты со мной разговаривал, Олег, как покупатель с продавцом. Только ты забыл одну деталь.
– Какую.
– Что я не продавец.
В дверях веранды появилась Вера. За ней – Тёма, с куриным пёрышком в руке.
– Дедушка Коля, Тёма спрашивает, можно ли на чердак.
– Можно.
Вера наклонилась к Тёме что-то шепнуть, и когда она наклонилась, крестик выскользнул из-под свитера и качнулся на цепочке. Маленький, серебряный, почерневший по краям.
Олег посмотрел на крестик. Потом на Веру. Потом – Марина это видела, она за ним следила, – у него чуть приоткрылся рот и снова закрылся.
Он узнал крестик.
Она поняла это по одной морщине, которая легла у него между бровей. Этот крестик они вдвоём покупали в Угличе, в серебряной лавке на Спасской, в две тысячи пятом. Олег тогда получил первую приличную зарплату, сам поехал, сам выбирал. Говорил: крестник должен носить настоящее, не пластик.
Потом он крестника ни разу не видел. Ни на одном дне рождения. Ни на Пасху, ни на Рождество, ни когда у Веры умерла мама. Ни когда Вера поступила на заочное. Ни когда она сняла квартиру, ни когда бросила, ни когда пошла в кафе подрабатывать.
За двадцать лет он забыл её фамилию.
А крестик – узнал.
– Вера, – сказал Олег. – Поди сюда.
Вера остановилась.
– Олег, – сказал Николай Петрович. – Не надо.
– Надо. Вера. Это что такое? – он показал на выписку.
Вера посмотрела на бумагу, на деда.
– Дедушка Коля мне подарил дачу.
– Когда?
– В феврале.
– Ты согласилась?
– Да.
– А ты знаешь, что у меня сын?
– Знаю.
– Ты знаешь, что он мой внук? Не твой. Ты крестница. А он – внук.
Вера молчала и смотрела на Тёму. Тёма стоял, держал её за мизинец и смотрел снизу вверх, то на мать, то на Веру.
– Олег. Хватит, – сказала Марина.
– Марина, не вмешивайся.
– Олег. Хватит.
Она сказала это не громко. Она сказала это тихо – тем самым своим логопедским голосом, которым она говорила «Ещё раз, Саша. Медленно. Язык к нёбу». Этим голосом с ней никогда не спорили четырёхлетки.
Олег замолчал.
– Вера, – сказала Марина. – Веди Тёму на чердак. Потом спустите яблок из подпола, там банка компота, я пообещала.
– Хорошо, Марина.
Они ушли.
Марина села. Руки её были спокойные. Странно – должны были дрожать, а не дрожали. Как будто дрожь у неё выключили.
– Олег.
– Марин.
– Ты помнишь, когда последний раз звонил моему отцу просто так?
– Марин, это не сейчас.
– Отвечай.
Он молчал.
– Я помню, – сказала она. – Это было в день папиного юбилея. В две тысячи двадцать четвёртом. И ты позвонил не сам. Ты позвонил, потому что я напомнила.
– Марина, ты сейчас на эмоциях.
– Я не на эмоциях. Я логопед, Олег. Я на эмоциях работаю. Я на эмоциях отличаю, где ребёнок симулирует, где у него правда. Я сейчас не на эмоциях.
Олег отодвинул стул, встал.
– Николай Петрович, я хочу, чтобы вы понимали. Эту бумагу можно оспорить.
– Оспаривай, Олег.
– На каком основании вы её оформили?
– На основании статьи пятьсот семьдесят два Гражданского кодекса. Договор дарения. Я собственник, я в здравом уме, справки у меня есть.
– Справки?
– Справки. Психоневрологический диспансер, наркологический диспансер. В феврале сделал. До сделки. Чтобы никто потом не мог сказать, что дед спятил. Я не спятил, Олег. Я много про тебя знал и восемь лет терпел. И два месяца назад устал терпеть.
– Что вы про меня знали?
– Не буду при дочери.
– Говорите.
– Олег.
– Говорите!
– При Тёме не буду.
Олег сел.
Марина смотрела на скатерть с голубыми петухами. Мама её вышивала в последнюю зиму. У мамы тогда уже болели пальцы, она часто откладывала работу, говорила: «Я вечером, вечером». Марина помнила, как один петух получился кривой – мама шила его при плохом свете, уставшая, и не распустила, оставила. Сказала: «Пусть будет. Жизнь тоже кривая».
– Папа.
– Да, дочка.
– Ты правильно сделал.
Николай Петрович поднял на неё глаза. В этих глазах Марина впервые за много лет увидела что-то, чего давно там не было, – не сожаление, не усталость, а прямую твёрдость, как у взрослого человека, который долго ждал, пока дети вырастут.
– Правда, Мариша?
– Правда, пап.
Олег поднял голову.
– Марина.
– Олег, мы поедем через час.
– Что значит «через час»?
– То и значит. Мы соберём Тёму, попрощаемся и поедем. Папе не надо сейчас нас. Ему надо Веру и чердак.
– Марина, ты соображаешь, что говоришь?
– Соображаю, Олег. Я сегодня первый раз за восемнадцать лет соображаю.
***
Она уехала через полтора часа, не через час. Тёма сначала не хотел уезжать – он слез с чердака в пыли, в паутине, с жёлтой соломинкой в волосах, и держал в руке куриное яйцо, тёплое, свежее, от которого не мог оторваться. Вера дала ему маленькое полотенце – завернуть, чтобы довезти до Москвы.
– Тёма, – сказала Вера, – ты держи крепко. Мы маме потом кексы из него испечём.
– Из какого?
– Из яйца.
– А ты приедешь? – спросил Тёма.
Вера посмотрела на Марину. Марина посмотрела на Веру – на её коротко стриженный затылок, на маленькие бледные следы от брызг масла на тыльной стороне кистей, на материн шерстяной шарф. В апрельском свете веранды эта девочка была ей почти своя, как если бы Марина всегда знала, что они обе – папины.
– Я приеду, если мама позовёт, – сказала Вера.
– Мам, позови.
– Позову, Тёма.
Николай Петрович вышел на крыльцо. Он был в том же сером пальто, в котором встречал их утром. Волосы у него были растрёпаны – от апрельского ветра, от того, что он весь день снимал и надевал шапку. Он обнял Тёму, постоял, выпрямился и посмотрел на Марину.
– Мариш.
– Папа.
– Ты на меня не сердись.
– Я не сержусь.
– Я тебе не мог сказать. Ты знаешь.
– Знаю.
Олег стоял у машины и не оборачивался. Он уже сидел в пассажирском – отдал Марине ключи сам, без слов. За рулём на обратной дороге был не Олег, а Марина, и это было первый раз за очень долго.
– Пап, – сказала Марина. – Вере пусть будет.
– Пусть будет, дочь.
– А Тёме мы потом сами что-нибудь купим. Может, мы вообще дачу свою возьмём. В Подмосковье.
– Может, и возьмёте.
Она поцеловала его в щёку. Щека была холодная, сухая, чуть колючая – он всегда, сколько она помнила, недобривался на подбородке, там, где кожа была неровная, срезанная с одной стороны.
В машине Тёма снова надел наушники. Яйцо лежало у него на коленях в полотенце. Олег смотрел в окно.
Марина вела. Руки у неё лежали на руле легко, почти без напряжения. Плечи опустились впервые за сегодня.
Они проехали Углич, потом поворот на Мышкин, потом длинный ровный участок между полями. Волга блеснула справа и ушла за кромку леса.
– Марин.
– Да, Олег.
– Ты сейчас что, со мной развод хочешь?
– Я сейчас хочу до дома доехать.
– А потом?
– А потом посмотрим.
Он помолчал.
– Я с ним помирюсь.
– Не надо, Олег.
– Почему?
– Потому что он с тобой не помирится. И я не хочу, чтобы ты унижался. Это и тебе плохо, и ему.
Олег посмотрел на неё. Она не отвела глаз от дороги.
– Ты другая сегодня.
– Я обычная, Олег. Просто раньше я молчала.
Они доехали до окраины Углича. Солнце стояло низко, в полях ещё не распаханных, берёзы на обочинах были чёрные, без листьев, – до настоящей весны оставалась неделя, может, десять дней.
Тёма сдёрнул один наушник.
– Мам.
– Да, мой хороший.
– А тётя Вера приедет к нам на мой день рождения?
Марина подумала. Потом ответила тихо, но ясно – так, как учат ребёнка произносить трудный звук: медленно, каждое слово отдельно.
– Приедет, Тёмушка. Если согласится.
– А она согласится?
– Я думаю, да. Если мы попросим по-хорошему.
Она посмотрела в зеркало заднего вида. Тёма снова надел наушники. Олег молчал и смотрел в окно – на серый апрель, на поля в прошлогодней щетине, на мокрые ели вдоль обочины.
Солнце медленно садилось.
Марина прибавила газу.