Повестка пришла во вторник, между заваркой чая и первым клиентом. Ольга прочитала её дважды, потом ещё раз – словно в третий раз буквы могли сложиться иначе.
«Об установлении факта отсутствия отцовства». Истец: Самохин Виктор Александрович. Ответчик: Самохина Ольга Петровна. Ребёнок: Самохин Артём Викторович, две тысячи десятого года рождения.
Ольга положила листок на стол рядом с коробкой недоразобранных оправ. Пальцы сами пошли к дужке собственных очков – поправила, хотя поправлять было нечего.
– Оль, там женщина на замер, – Таня заглянула в подсобку. – И ещё одна с девочкой сидит, не на запись. С девяти утра сидят.
– С девяти?
– С девяти. Я говорю, может, записать на кого-нибудь – не хотят. Ждут, говорят.
– Иду.
До обеда Ольга работала, как работают после удара под дых. На автомате. «Посмотрите в зелёный кружок», «попробуйте эту оправу, у вас форма лица овальная», «покрытие от бликов стоит чуть дороже, но для вашей работы я бы советовала». Женщине лет тридцати пяти она трижды повторила одну и ту же фразу про антиблик. Та взяла визитку и ушла думать.
В половине первого Ольга закрыла подсобку, села на табурет и набрала Ирину Марковну – адвокатшу, которая вела их развод три года назад.
– Ирина Марковна, он подал.
– Кто? Куда? – голос у Ирины Марковны всегда был такой, будто она одновременно пьёт кофе и ест бутерброд.
– Виктор. На Артёма. Оспаривает.
Пауза. Ольга услышала, как на том конце щёлкнул стакан.
– Оль, ты садись.
– Я сижу.
– Это он алименты хочет слить. Больше ничего. Смотри: экспертиза покажет его ДНК, суд отклонит, он заплатит пошлину, а мы встречный подадим – за моральный вред. От тебя только сходить в суд. И Артёма в лабораторию свозить.
– Ир, какой Артём. Ему шестнадцать. Что я ему скажу?
– Скажи правду. Что отец пытается выкрутиться. Он в вашем разводе всё уже слышал.
Ольга долго молчала.
– Я скажу, – ответила она наконец. – Только не сегодня.
Ирина Марковна хмыкнула и отключилась.
За стеклом подсобки Таня считала вчерашнюю выручку. Дом напротив стоял, как стоял – рыжеватый, панельный, с балконами в разномастных стёклах. В оптике пахло пластиком оправ и вчерашним кофе из кафе за углом.
Ольга сняла очки, положила на стол. Без них подсобка превратилась в пятна – тёплые рыжие кафелины пола, белые контуры столов. Так жила её мать последние полгода перед смертью – в пятнах. Катаракта, говорил врач, операцию надо было сделать раньше. Не сделала. Мамины очки Ольга хранила тут, в ящике, в футляре. Крупные, на тонкой металлической дужке, с еле заметной гравировкой на заушнике – «Л. П.», Лидия Петровна. Мама купила их в семьдесят восьмом, когда Ольги ещё не было на свете.
Иногда Ольга их примеряла. Для себя. В них всё становилось меньше и чётче, будто мир сжимался до понятного размера.
Она надела свои, встала, вышла в зал.
Седая женщина сидела у витрины с оправами – маленькая, в сером пальто, с сумкой на коленях. Рядом – девушка лет семнадцати, высокая, худая, в серо-зелёной куртке с капюшоном. Смотрела в окно, будто ждала, что там кто-то появится. Ольга отметила про себя: не похожи. Мать и дочь так рядом не сидят. Эти сидели, как попутчики в электричке.
– Здравствуйте. Я Ольга, консультант. Вам оправу выбрать?
Женщина подняла голову. Глаза у неё были серые, выцветшие, с красноватыми веками. Но смотрела она собранно, как смотрят кассиры со стажем.
– Я не за очками, – сказала женщина негромко. – Я жду Самохина Виктора Александровича. У него тут запись на половину третьего, я звонила узнавала.
Ольга остановилась на середине движения. Рука, которая тянулась к витрине, зависла в воздухе.
– Вы его жена? – спросила женщина. И тут же добавила: – Бывшая, наверное. Простите, я не хотела сразу.
– Откуда вы знаете?
– Я вас по фотографии узнала. С его странички. Там старое.
Девушка у окна не повернулась.
***
Ольга села напротив. Табурет скрипнул.
– Как вас зовут?
– Нина Павловна. А это Маша, внучка моя.
Маша наконец посмотрела в их сторону. Лицо у неё было узкое, с мелкими веснушками на переносице, почти незаметными, – такими, какие выступают у светлокожих после первого весеннего солнца. Она кивнула и снова отвернулась к стеклу.
– Виктор у меня на полтретьего, – подтвердила Ольга. Голос вышел ровный, и она сама удивилась. – Он по записи. Рецепт у нас в базе.
– Я знаю, – Нина Павловна кивнула. – Я два дня назад позвонила сюда, спросила, когда он будет. Мне сказали – вторник, полтретьего. Я из Твери приехала. Вчера вечером.
– Из Твери.
– Из Твери.
Она произнесла это так, будто уже устала объяснять, откуда и зачем. Маша у окна шевельнулась – подняла плечи, напряглась. И снова замерла.
– Нина Павловна, – Ольга заставила себя говорить ровно, как с клиентом. – Вы объясните, пожалуйста. Я вас не знаю. Почему вы ждёте моего бывшего мужа в моей оптике.
Нина Павловна открыла сумку. Достала папку – обычную, картонную, серенькую, с завязками. Положила себе на колени, но не открыла.
– Моя дочь Елена жила с ним в Твери. С две тысячи седьмого до две тысячи девятого года. На моей квартире. Я их кормила обоих, если честно. Он тогда только в Москву ездил, работы искал. Юрист он был начинающий. Ленка его обожала. Говорила: вот увидишь, мама, мы квартиру возьмём, Витя меня к себе заберёт.
Ольга слушала. Пластик оправ на витрине холодил через рукав.
– В мае две тысячи девятого Ленка умерла. Роды были тяжёлые, до больницы довезли, но не успели. Тромб. Маша вот родилась, а Ленка – нет. Виктор на похороны не приехал. Сказал – командировка. Потом телефон отключил. Я писала, звонила ему на работу – ему в одной фирме был стол. Мне сказали, он уволился в апреле, переехал. Адрес не дали. Я искала, но у меня же ребёнок на руках. Маша болела первый год. Я бросила.
Она сказала это ровно, как пункты в отчёте. Ольга поняла: Нина Павловна уже двадцать раз проговорила этот текст кому-то – себе, подругам, может, следователю. Сейчас просто читала.
– Я его нашла в прошлом году, – продолжала Нина Павловна. – Случайно. Племянница моя зашла в одну группу в соцсетях, юридическую, и вдруг видит – он, в Москве, консультации пишет. Самохин Виктор Александрович. С фотографией. Я посмотрела – он. Постарше, другой, но он. И на страничке – вы с детьми. Двое. Свадьба, дача, всё как у людей.
Ольга подумала: какой год мы с ним поженились. Октябрь две тысячи девятого. Значит, в мае две тысячи девятого он сидел в тверской больнице и не зашёл, а в октябре в московском загсе держал её за руку и говорил: «У меня никого до тебя не было, Оль, честное слово».
– Маша знает? – спросила Ольга тихо, кивнув в сторону окна.
– Знает, что отец жив, – так же тихо ответила Нина Павловна. – Имя, фамилию. Больше мне не говорила ничего. Она ехать не хотела. Я заставила.
Маша не поворачивалась. Но плечи у неё были подняты так, что под курткой проступали острые ключицы.
Ольга откинулась на спинку табурета. В голове стучало не про Виктора, не про Ленку – про Артёма. Про повестку в сумке. Про то, что её бывший сегодня утром написал на бумаге, что их старший – не его.
– Нина Павловна, – сказала она. – Вы за чем именно сейчас приехали?
– Я хочу, чтоб он Маше алименты платил. – Нина Павловна открыла папку, показала уголок какого-то листа и снова закрыла. – Тут свидетельство о рождении, в графе отца прочерк – Ленка не успела записать. Тут наши с ним фотографии: дома, на реке, в роддоме даже одна есть. Тут его письма ко мне – он просил денег, пока в Москве сидел. Тут справки из Ленкиной поликлиники. Если по-хорошему не подпишет – пойдём в суд, экспертизу сдадим. Машу я в училище на бюджет устроила, но через год – институт. Я уже не тяну одна. Мне шестьдесят пять. Я сорок лет бухгалтером, потом полы в училище, потом на машинке шила на заказ. Пенсия у меня, вы понимаете. Он обязан.
Она говорила без злости. С усталостью. И это было хуже злости.
– Почему сейчас? – спросила Ольга. – Почему не год назад, когда вы его нашли?
Нина Павловна помолчала.
– Я не хотела в вашу семью лезть. Честно. Смотрела на страничку, видела детей, думала – господи, пусть хоть их он поднимет. Своё отмолю. А в феврале Маша говорит: бабушка, я пойду работать. В институт не надо. Я поняла: всё. Не вытяну сама. И подумала: двадцать лет назад он мою Ленку бросил, потом женился, родил, теперь тоже развёлся – я в одной группе видела. Значит, он уже не ваша семья. Значит, я никому не мешаю. И поехала.
Ольга посмотрела на свои руки. Они лежали на коленях спокойно. Удивительное было спокойствие – не от равнодушия, а от того, что внутри всё уже сложилось.
– Нина Павловна, – сказала она. – Он сегодня утром прислал мне повестку. Он пытается доказать, что наш старший сын – не его.
Нина Павловна моргнула. Раз, другой.
– Как это – не его?
– Так. ДНК, суд, алименты снять. Артёму шестнадцать лет. Он такой же, как Виктор, – только добрее.
В зале стало очень тихо. Пахло пластиком, кофе, холодом от входной двери. Где-то за стеной гудел метрополитен – глухо, как сердце под одеялом.
Маша повернулась. Посмотрела на Ольгу. У неё были глаза Виктора – серо-зелёные, с тёмным ободком по краю радужки. Ольга знала этот ободок. Видела шестнадцать лет в глазах Артёма.
– А вы, – сказала Маша. Голос оказался низким, глуховатым. – Вы сейчас что будете делать?
– Не знаю, – честно ответила Ольга. – Ждать его.
***
Виктор вошёл в два двадцать семь.
Ольга увидела его через стекло витрины: тот же шаг, чуть косолапый от колена, то же пальто – верблюжье, которое она выбирала ему на тридцатипятилетие. Он десять лет его носил, жаловался, что потёрлось на локтях, но не менял. Жадный был на вещи. На вещи жадный, на остальное – нет.
Он открыл дверь, колокольчик звякнул. Увидел Ольгу за стойкой. На секунду оторопел, потом собрался.
– Оль. Ты чего тут?
– Я тут работаю, Вить. Восьмой год.
– А. Да. Я забыл. – Он огляделся, ища, на что ещё посмотреть, и увидел Нину Павловну.
Лицо у него изменилось в два кадра. Сначала – узнавание. Потом попытка узнавание скрыть. Получилось плохо. Ольга это лицо видела один раз – когда из его отпуска сообщили, что умерла его мать. Тот же сдвиг скул вбок.
– Здравствуй, Витя, – сказала Нина Павловна.
– Я вас не знаю, – Виктор сказал это адвокатским голосом. Ольга узнала этот голос – он им с ней тоже разговаривал последние месяцы перед разводом.
– Знаешь, – спокойно ответила Нина Павловна. – Я Нина Павловна, мама Лены. А это Маша. Ленке было двадцать семь, когда она умерла. Маше сейчас семнадцать.
Виктор глянул на девушку у окна. Маша повернулась. Он увидел её лицо. Ольга со своего табурета увидела, как у Виктора шевельнулся кадык.
– Я не знаю, – повторил он. – Какая Лена. Я в Твери проездом был по работе. Оля, ты зачем это всё? Подставу устроила?
– Я?
– А кто?
Ольга встала. Взяла с витрины одну из оправ, машинально, поставила на место.
– Вить, я утром повестку получила. А Нина Павловна вчера из Твери приехала и ждёт тебя здесь с девяти. С какой стати я бы её к тебе приводила?
Виктор не ответил.
Нина Павловна положила папку на стойку, развязала. Достала верхний лист – чёрно-белую распечатку.
– Вот. Восьмое марта две тысячи восьмого. Ты на моей кухне, Ленка тебе блины подаёт. Я снимала. Вот справка из тверской больницы, палата номер шесть. Вот моё заявление участковому от десятого июня две тысячи девятого. Я тогда тебя искала. Не нашла. Вот. Вот. Вот.
Листы ложились на стойку ровно, один поверх другого. Виктор смотрел, не брал.
– Это ничего не доказывает, – сказал он. Голос уже не был адвокатским.
– Это не доказывает, – согласилась Нина Павловна. – Доказывает экспертиза. Мы её сдадим.
– У меня нет на это денег.
– У тебя есть, – сказала Ольга.
Он посмотрел на неё.
– Оль, не лезь.
– Вить, я в этом уже по шею. Ты сам меня туда сегодня с утра запихнул. – Она вытащила из кармана халата сложенную повестку, положила рядом с тверскими бумагами. – Вот. Эту ты тоже помнишь?
Виктор долго смотрел на всё это на стойке. На чёрно-белую фотографию с блинами. На повестку. На свою папку – он пришёл с кожаной папкой, с тем же почерком тиснения, что и десять лет назад. Рука у него висела вдоль тела, не поднималась.
Маша подошла к стойке. На два шага не дошла. Сняла свою дешёвую оправу – Ольга уже заметила, линзы поцарапанные, дужка подклеена, – сложила и положила рядом с бумагами.
– Мне очки новые нужны, – сказала Маша ровным голосом. – Минус четыре на левом, минус три с половиной на правом. Бабушке не на что купить. Мне в сентябре на подготовительные, я без очков не вижу доску. Если ты мой отец – оплати очки. Хоть это.
Она сказала – и замолчала. Не плакала. Смотрела прямо.
Ольга, держа край стойки, думала вот что: сколько раз эта девочка репетировала эту фразу. В электричке из Твери. В гостинице утром. В очереди к оптике. Она её выучила, как стихотворение на утренник.
Виктор открыл рот. Закрыл.
– Я подумаю, – сказал он.
– Нет, – ответила Нина Павловна. – Ты не подумаешь. Ты либо сейчас со мной идёшь к нотариусу, напротив тут, я видела, и подписываешь согласие на установление отцовства и соглашение об алиментах до её совершеннолетия. Либо я завтра же иду в суд. Я уже заявление написала. – Она похлопала по папке. – И Ольгину повестку в приложение положу. Чтоб сразу было видно, как ты от детей бегаешь.
Виктор посмотрел на Ольгу.
– Оль. Ну скажи ей.
Ольга ничего не сказала. Подошла к стойке, поправила лежащие листы – выровняла уголки, как привыкла выравнивать рецепты на приёме. Машу слегка тронула за локоть.
– Пойдём, я тебе очки подберу. За счёт оптики, за счёт менеджера. Я тут менеджер.
Маша кивнула.
***
Пока Ольга сажала Машу в кресло для приёма, Виктор и Нина Павловна говорили у стойки. Слов не было слышно – только интонации. Сначала Виктор. Громко, быстро. Потом Нина Павловна. Тихо, короткими репликами. Потом опять он – уже тише. Потом пауза. Потом звук застёгиваемой папки.
– Ольга Петровна, – сказала Нина Павловна через весь зал. – Мы пойдём. У нотариуса очередь до четырёх. Вернёмся через час, хорошо?
– Хорошо.
Виктор повернулся от двери. Посмотрел на Ольгу через всё помещение.
– Оль, – сказал он. – Иск я отзову.
– Сегодня?
– Сегодня.
– Пиши Ирине Марковне. Она тебя ждёт.
Он кивнул и вышел. Нина Павловна вышла следом. Колокольчик звякнул два раза.
Ольга повернулась к Маше. Девушка сидела в кресле для рефрактометра, держалась за подлокотники, как перед взлётом.
– Голову сюда, подбородок сюда. Смотри прямо в зелёный кружок. Не моргай сильно.
– Угу.
Прибор гудел. Ольга щёлкала колёсиком, подбирала фокус. Машины глаза в окуляре были крупные, серо-зелёные, с тем самым тёмным ободком. Артём такими глазами смотрел утром за завтраком – спрашивал, чего у неё лицо кислое. Ольга соврала тогда: голова болит.
– Маш, – сказала она, не отрываясь от окуляра. – У тебя есть брат и сестра. Артёму шестнадцать. Соне десять.
– Я видела. На страничке.
– Они хорошие.
Маша молчала. Прибор гудел.
– Я Артёму сегодня скажу, – продолжала Ольга. – Про тебя. Если ты не против, я дам ему твой номер. Сам решит, писать или нет. Но я думаю, напишет.
– Не против, – сказала Маша. – Только бабушке пока не говорите, что я согласилась. Она… она этого не просила.
– Не скажу.
Ольга отодвинула прибор. Встала. Прошла в подсобку – Маша слышала, как открылся и закрылся ящик. Ольга вернулась с футляром – тёмно-коричневым, кожаным, потрёпанным на углах.
– Это мамины очки. Лидии Петровны. Моя мама умерла в две тысячи восемнадцатом. У неё был минус четыре с половиной. У тебя почти такое же. Я в них поставлю новые линзы. Оправа отличная, вечная.
Маша открыла футляр. Внутри лежали очки в тонкой металлической дужке, на заушнике – еле заметная гравировка «Л. П.». Маша провела пальцем по буквам.
– Л. П. – это ваша мама?
– Лидия Петровна.
– А меня Мария Викторовна, – сказала Маша. И посмотрела на Ольгу снизу вверх, проверяя, не вздрогнет ли.
Ольга не вздрогнула. Кивнула.
– Мария Викторовна. Хорошо звучит.
Через час в оптику вернулась одна Нина Павловна. Села на тот же стул у витрины, сложила сумку на колени.
– Подписал, – сказала она. – В полном объёме. Нотариус удостоверила.
– Как вы его уломали?
Нина Павловна пожала плечами.
– Я сказала, что если в суд, заявление будет публичное. Его в его фирме прочтут. Он сказал – не надо в суд. А я сказала – значит, к нотариусу. Он и пошёл.
Ольга кивнула. Подумала: вот, значит, как. За одну жизнь человек может дважды сбежать от ребёнка. А на третий раз, оказывается, уже некуда.
Маша вышла из приёмной в новых очках. Тех самых, бабушкиных, с новыми линзами. Оправа сидела неожиданно хорошо – Лидия Петровна была крупнее лицом, но металл гнулся, Ольга подкрутила на ушах. Маша посмотрела на себя в зеркальце у витрины.
– Видно? – спросила Ольга.
– Очень, – ответила Маша. – Я давно так чётко не видела.
– Это хорошо.
Нина Павловна встала, взяла Машу за локоть.
– Мы на семичасовой поезд. Ещё успеем.
– Доедете ночью. Будьте осторожны.
– Вы тоже.
Они пошли к двери. Маша обернулась.
– Ольга Петровна, – сказала она. – Вы Артёму скажете, что я зелёный люблю? На случай, если писать будет. Чтоб не с нуля.
– Скажу.
Колокольчик звякнул. Дверь закрылась. Ольга осталась в зале одна. Дом напротив был всё тот же, рыжеватый. Метро под ногами прогудело состав – глухо, как раньше. Ничего не изменилось – и при этом изменилось всё.
Она сняла свои очки, положила на стойку. Мир растёкся пятнами – рыжие кафелины, белые контуры столов. Ольга постояла так минуту. Потом достала телефон и набрала Артёма.
– Мам, чего? Я на физре.
– Артём. Приходи сразу после школы домой, не на тренировку. Разговор есть.
– Плохой?
Ольга подумала.
– Странный, – сказала она. – Но скорее хороший. У тебя, Тём, сестра есть. В Твери.
На том конце Артём помолчал.
– Мам, – сказал он наконец. – Это что, шутка такая?
– Нет.
– Ну ё-моё, – сказал Артём уважительно. Он так говорил, когда ему было правда интересно. – Ладно, я сразу приду.
Ольга отключила, надела свои очки. Мир собрался обратно. Повестка лежала на стойке, под тверскими бумагами, – аккуратная, ровная, ненужная. Ольга её не тронула.
За стеклом по тротуару шла Маша, в бабушкиных очках, и держала Нину Павловну под руку – держала, как мать держит внучку, а не наоборот. Только наоборот тоже было правильно. С этого перекрёстка одинаково видно.
Ольга смотрела, пока они не завернули к метро. Потом повернулась к Тане – та как раз вышла из подсобки с чеком.
– Оль, ты чего такая? Что за клиенты были?
– Клиенты? – Ольга посмотрела на стойку, на лежащие бумаги, на пустой футляр. – Родня.
Колокольчик тихо тронуло – от сквозняка из-под двери.