Я набрала номер деверя в одиннадцать двадцать утра, сразу после того, как закрыла мастерскую на обед. Пальцы пахли льняным маслом и спиртом – весь день возилась с шатровым комодом купчихи Зотовой тысяча восемьсот восемьдесят второго года. Комод привезли в сентябре, рассохшийся, с отвалившимися накладками, и я третью неделю склеивала его по ящичку. Работа кропотливая, как вышивание гладью, только вместо нитки – мездровый клей.
Я сняла фартук, помыла руки, налила себе чай и набрала Павла.
– Паш, печать мне верни, пожалуйста.
На том конце хмыкнули. Потом кашель – такой, знакомый. Павел всегда так кашлял, когда тянул время. Я помнила этот кашель ещё с девяносто восьмого года, когда он занял у Серёжи пять тысяч долларов на машину и полтора года тянул с возвратом. Тогда он так же кашлял в трубку.
– Вер, ну какая печать. Я же тебе говорил: не суй нос. Всё оформляется, сиди спокойно.
– Полгода сижу, Паш.
– Ну значит, ещё немного посиди.
И тут же – короткие гудки.
Я положила телефон на верстак. Рядом лежала лупа с длинной деревянной ручкой – её мне Серёжа купил на двадцатилетие свадьбы, заказывал в Суздале у какого-то мастера, тот вырезал рукоять из орехового капа. Через эту лупу я разглядывала трещины на лаке, потёртости на шпоне, и подделки отличала за три секунды. За двадцать восемь лет в реставрации глаз у меня наметался.
А вот с живыми людьми, оказалось, сложнее.
Муж умер в апреле. Сердце. Вышел утром на балкон курить – и обратно в кухню уже не вернулся. Ему было пятьдесят два. Мне – сорок восемь. У нас было ООО «Старовер» – маленькая реставрационная контора, шесть человек, клиенты от Тутаева до Вологды, несколько музеев, один раз работали для частника из Германии – он присылал секретер красного дерева, мы его полгода собирали по щепочке. Серёжа занимался бумагами, договорами, закупкой материалов. Я – руками. Я всегда руками.
Когда Серёжи не стало, Павел сам приехал. Сел напротив меня на кухне, сложил широкие белые ладони, как будто молиться собрался:
– Вер, ты убитая. Я разберусь. Мне Серёжа всё показывал, я в курсе. Печать давай, учредительные, и ты просто живи. Работай. Я документацию подтяну.
Я отдала. Я правда была убитая. В тот апрель я не ела три недели. Соня, моя старшая, специально взяла академ и приехала из Питера, чтобы меня за руку водить. Мы с ней ходили по квартире и трогали Серёжины вещи – его бритву, его очки, его кружку с ёжиком. Никто никого не успокаивал. Просто трогали вещи.
А Павел всё это время занимался документами.
И полгода занимался.
Теперь я стояла в мастерской, смотрела на лупу, на комод с отвалившейся накладкой, на окно, где дождь размывал октябрьские листья, и понимала простую вещь. Меня держат за дурочку.
***
Ну, может, и дурочка. Двадцать восемь лет с одним мужчиной – это действительно немножко отключает критическое мышление к его родне. Павел мне был почти как брат. Крестил Соню, нашу старшую. На пятидесятилетие Серёжи привёз камчатскую икру в трёхлитровой банке – я до сих пор ту банку под соленья использую. Когда у меня маму хоронили, Павел приехал из Костромы, где у него была стройка, за одну ночь, и стоял рядом все три дня.
Такого не забываешь.
Я заварила чай, налила в большую кружку с отколотым краем и села у окна. За окном был наш октябрь, ярославский, серый, и голубь топтался по подоконнику соседнего дома. В голове крутилось одно и то же: почему он так уверен, что я ничего не спрошу?
И тут я вспомнила про Надежду Ильиничну.
Надежда Ильинична – наш бухгалтер. Точнее, была наш бухгалтер. В июле Павел её «освободил» – сказал, что справится сам, а ей спасибо и конверт. Она позвонила мне тогда, странным голосом:
– Вер, я передала дела по описи. Но ты, это… если что, позвони мне. Я тебе кое-что скажу.
Я не позвонила. Было не до того.
Сейчас я набрала её. Она ответила на втором гудке, как будто ждала.
– Надюш, извини. Я полгода не звонила.
– Я знаю, Вер. Я видела твои глаза на поминках. Можно было не звонить.
– Что ты мне хотела сказать?
Она помолчала.
– Приезжай. По телефону не буду.
Я взяла сумку, закрыла мастерскую на ключ, накинула пальто и пошла.
Надежда Ильинична жила в девятиэтажке за старым мостом, в квартире, где на кухонной стене висели кашпо с геранью – я насчитала семь штук, пока она ставила чайник. Цифра семь в этой истории потом ещё всплывёт, но я тогда, разумеется, об этом не знала.
Она поставила передо мной папку. Обычную, картонную, с завязками.
– Это ксерокопии. Оригиналы Паша забрал. Но у меня привычка такая – всегда копирую. Сорок лет бухгалтером, Вер. Без копий не работаю. Меня в девяностые три раза кидали, один раз директор фирмы убежал в Израиль с кассой, и я осталась с его долгами. Копии – это единственное, что меня тогда спасло.
Я открыла папку. Там лежали выписки, договоры, какие-то заявления. И квитанция с почты, розовая, с штампом.
На квитанции было имя. Марина Геннадьевна Кудряшова. Адрес – Московский проспект, семьдесят восемь, квартира двенадцать.
– А это кто? – спросила я.
– Это я и хотела тебе показать. Паша просил меня в июне оформить доверенность на неё. От имени ООО. Я спросила – кто это такая. Он сказал: знакомая, консультант. Я отказалась. Сказала: Паша, я не знаю эту женщину, а подписывать должен тот, кто знает. Он разозлился, сказал – уволена. А я, Вер, перед увольнением все бумаги перебрала. И нашла вот это.
Она вытащила ещё один лист. Протокол общего собрания учредителей. Дата – девятнадцатое мая.
– Вер. Девятнадцатого мая ты была в Москве на выставке. Я помню, ты мне звонила – спрашивала, когда налоги.
– Была.
– А в протоколе твоя подпись.
Я взяла лупу из сумки – реставратор всегда с лупой, привычка. Наклонилась над бумагой. Надежда Ильинична подвинула настольную лампу.
Подпись была моя. Но не моя. Наклон правильный, петля на «В» правильная. А вот окончание – хвостик вверх, а не вниз. Я всю жизнь хвостик вниз. С четырнадцати лет, когда расписывалась в дневнике. Это детская привычка, она въелась в руку, её невозможно подделать, если не видел каждый день.
А Павел моей подписи каждый день не видел. Он видел её, может, пять раз в жизни – на поздравительных открытках. Поэтому скопировал её по памяти, правильно до последнего миллиметра, а хвостик поставил так, как подумал бы любой другой человек – вверх, кверху, к концу.
– Надюш, – сказала я.
– Да, Вер.
– Он что, переписывает ООО на эту женщину?
– Он выводит. Через доверенность, через уступку. На неё оформлен договор на право пользования товарным знаком «Старовер». А это, Вер, всё. Наша марка, наши клиенты, всё.
Она запнулась.
– И ещё одна вещь. Марина Кудряшова – его одноклассница. Из седьмой школы. Я проверила. У меня у самой племянник в седьмой учился, я у завуча уточнила. Выпуск тысяча девятьсот девяносто третьего. Паша и Марина в одном классе.
Я сидела и смотрела на подпись. На свой неправильный хвостик.
– Надюш, а почему ты мне сразу не сказала?
Она вздохнула. Достала пачку ромашкового чая, высыпала в заварник.
– Потому что Паша – родной брат твоего мужа. А ты Серёжу любила. Я думала – вдруг обойдётся. Вдруг он одумается, вернёт всё. Я, честно говоря, ждала, что ты сама позвонишь.
– А если бы я не позвонила?
– Я бы через месяц пришла. Я уже собиралась, Вер. Я ждала конца октября – хотела сначала посмотреть, что он подаёт в налоговую в третьем квартале.
Чай она в итоге так и не заварила. Мы сидели молча. Я смотрела на герань в горшках и считала листья. Получилось сорок два. Каждый лист – как страничка из дневника.
***
Домой я шла пешком. Дождь кончился, город пах мокрой корой и чем-то ещё – октябрём пахнет всегда чем-то ещё, не объяснишь. Я шла и разбирала в голове цепочку, как разбираю ящик комода: винт за винтом, деталь за деталью.
Значит, Павел. Брат мужа. Крестный моей дочери. Привозивший икру. Стоявший со мной три дня на похоронах матери.
Полгода назад увидел возможность. Жена убитая, бизнес работает, печать в руках. Надо только подписать пару бумажек – и фирма уйдёт к нужному человеку. К своей однокласснице.
А почему именно к ней? Потому что доверяет. Потому что спит с ней? Потому что должен ей? Это я ещё не знала.
Я перешла мост. Под мостом Волга была серая, с рябью, и грузовая баржа медленно ползла вниз. Я остановилась и постояла, глядя на баржу. Серёжа любил Волгу. Он мне на четвёртом свидании сказал: Вер, если бы не ты, я бы моряком стал. Он не стал моряком. Он стал реставратором вместе со мной.
Дома я села за его письменный стол. Открыла нижний ящик – он там хранил телефонную книжку, ту самую, бумажную, кожаную, с золотым тиснением «Записная книжка» и годом – тысяча девятьсот восемьдесят семь. Я пролистала до буквы «К». Кудряшова.
Марина Геннадьевна Кудряшова, телефон, адрес – тот самый, Московский проспект семьдесят восемь.
Я не поняла сначала. Перечитала. Потом поняла.
Серёжа её знал. Знал раньше.
Рядом, под её именем, Серёжиным почерком было приписано: «бухг., цвет. магазин». И всё. Никаких «любимая» или «бывшая». Просто – бухгалтер, цветочный магазин.
Я выдохнула. Я не думала, что выдыхаю, но выдохнула так, что стекло в серванте зазвенело. Значит, не то, что я подумала первые пять секунд. Она не была Серёжиной. Она просто была в его списке как знакомая. Может, он цветы у неё покупал. Может, был консультантом в какой-то сделке.
Но Павел об этом знал. И использовал знакомство как аргумент – смотрите, Сергей с ней и сам был в контакте. Значит, логично. Значит, не подкопаешься.
Мерзавец.
Я закрыла книжку, погладила кожаную обложку и поставила обратно в ящик. Потом я позвонила Соне.
Соня ответила сразу. У неё в Питере было уже темно, она занималась в библиотеке – я слышала шорох страниц.
– Мам, ты?
– Я.
– Что случилось?
У неё такой тон, что я всегда ей говорю правду. Я не умею ей врать.
– Сонь, мне нужен твой совет. По Павлу.
И я рассказала. Всё, что узнала за день.
Она молчала секунд пятнадцать. Я слышала, как она закрывает ноутбук.
– Мам, юристу звонила?
– Пока нет. Собираюсь.
– Позвони Митричу. Сегодня же. Не затягивай. И не говори Павлу пока ничего.
– Откуда ты знаешь про Митрича?
– Папа мне про него рассказывал. Если что – Митрич. Папа всегда говорил: если что, у нас есть Митрич.
Я улыбнулась. У Серёжи были странные фразы, которые он повторял всю жизнь, и эта была одна из них. «У нас есть Митрич». Как код безопасности.
– Хорошо, Сонь. Позвоню.
– Мам, – сказала она, – ты только не жалей его. Павел тебя обкрадывал, пока ты хоронила папу. Ты это понимаешь?
– Понимаю.
– Не жалей.
– Не буду.
Мы попрощались. Я налила себе кофе – крепкого, в турке, по-серёжиному – и набрала Митрича.
***
Игорь Дмитриевич встретил меня в своей конторе на улице Свободы. Контора – две комнаты над булочной, запах дрожжевого теста снизу, запах старых книг сверху. Мне там сразу стало легче дышать. В булочной ещё с советских времён работает пекарь Иван Николаевич, он печёт рижский хлеб с тмином – и этот тмин пропитал весь подъезд. Серёжа всегда говорил: хочешь жить долго – работай над булочной.
Митрич был именно такой, как я его помнила. Короткие седые волосы ёжиком, массивный лоб, очки на носу. Перстень на мизинце с тусклым красным камнем. Руки пианиста, только жёлтые от курева.
Он изучал бумаги минут сорок. Я сидела в кресле и смотрела на его руки. Пальцы двигались по бумагам быстро, уверенно. Он выписывал что-то на отдельный листок столбиком, подчёркивал, ставил галочки.
– Вер, ну что я скажу. Павел твой – дурак.
– Почему дурак?
– Потому что умный мошенник закрывает свои схемы так, что потом три года ищешь. А этот – оформил уступку одной сделкой, протокол сфабриковал грубо, свидетелей никаких, бухгалтер в курсе, одноклассница под боком, подпись на глаз. Если мы подадим на обжалование плюс экспертизу подписи – его в три месяца раскатают. И его Марину заодно, если она знала.
– А если не знала?
Он поднял глаза.
– Вера, ты хорошая женщина. Серёжа это в тебе любил. Я это в тебе тоже ценю. Но ты же понимаешь: она подписывала документы на передачу ей компании. Либо в доле, либо полная идиотка.
– Бывают идиоты.
– Бывают, – согласился Митрич. – Поэтому я с ней и поговорю сначала. Поехали.
– Прямо сейчас?
– А чего тянуть. Вер, тут закон простой: кто первый начал движение, тот контролирует. Павел сейчас думает, что ты ничего не знаешь. Пока он так думает – мы впереди. Поехали.
Я встала. У меня даже руки не дрожали, я это заметила. Когда Серёжа умер, у меня руки дрожали три месяца. Столярным инструментом не могла пользоваться, перешла на полировку.
А сейчас – не дрожали. Значит, злость у меня всё-таки крепче горя.
***
Московский проспект, семьдесят восемь, оказался двенадцатиэтажным домом из силикатного кирпича. Лифт не работал. Мы поднялись на третий этаж пешком. Митрич шёл впереди, я сзади, и смотрела на его спину – широкую, плотную, в чёрном пальто. Серёжа носил такое же. Они с Митричем когда-то пальто вместе покупали, в одну зиму, где-то в две тысячи десятом. Я вспомнила это только на лестнице – как они вернулись домой, оба в одинаковых пальто, и смеялись над собой, как школьники.
Дверь открыла женщина моих лет. Может, на пару лет моложе. Высокая, худая, с собранными на затылке светлыми волосами. Ладони у неё были сухие, в мелких белых чешуйках у костяшек – как у людей, которые постоянно держат руки в воде. Я знаю такие руки. У моей тётки были такие – она всю жизнь в прачечной проработала.
– Я вас слушаю.
– Марина Геннадьевна? – спросил Митрич. – Мы по поводу ООО «Старовер».
Её лицо не изменилось. Но рука на ручке двери дрогнула, и дверь чуть качнулась на петлях.
– Проходите.
В квартире пахло жжёным сахаром. На кухне на плите стоял перевёрнутый пирог, чёрный по краям. Она выключила плиту, даже не посмотрев на него.
– Садитесь.
Мы сели. Она стояла, держась за спинку стула.
– Марина Геннадьевна, – сказал Митрич ровно. – Давайте начнём с простого вопроса. Вы знаете, кто эта женщина?
Он показал на меня.
– Нет, – сказала Кудряшова.
– Это Вера. Вдова Сергея. Того самого Сергея, чьи документы вы получаете по почте.
Она села. Медленно, как будто её подвели к стулу за локоть. Потом посмотрела на меня. У неё были светло-серые глаза, и в этих глазах я увидела то, что на настоящий страх не похоже. Это было другое. Это был стыд.
– Я думала, – сказала она, – что Паша меня устраивает в компанию Серёжи как соучредителя. За консультации. Я же бухгалтер по образованию. Хотя работаю в цветочном уже пятнадцать лет, да. Он сказал – Серёжа всё согласовал, просто сам не может заниматься бумагами, потому что… потому что болеет.
– Серёжа умер в апреле, – сказала я.
Её серые глаза расширились.
– Этого не может быть.
– Может. Шестого апреля. В десять утра. На кухне.
Она закрыла лицо руками. Тонкие пальцы, кольцо на безымянном справа – одна маленькая жемчужина. Вдовье кольцо. Я узнала сразу, потому что с апреля присматривалась к таким.
– У меня муж умер год назад, – сказала она сквозь пальцы. – Я одна. Я всю зарплату отдаю за квартиру, кредит ещё на ремонт после Мишиной болезни. Паша пришёл в июне, сказал: Марин, помнишь, ты всегда говорила – хочу своё дело. Вот. Фирму тебе сватаю. Я согласилась. Я подписала. Я ни разу никого из сотрудников не видела. Ни разу не была в офисе. Он сказал – не надо пока, всё через него. Я должна была насторожиться, я знаю.
– И вам это не показалось странным?
– Показалось. Но мне было пятьдесят лет, и я вдруг становилась владелицей компании. И мне сказал это человек, которого я знала с восьмого класса. Я не спрашивала. Я хотела поверить.
Я сидела напротив этой женщины и пыталась её ненавидеть. У меня не получалось.
Она была такая же, как я. Вдова. Наша половинка век лежит в могиле, и мы обе оттуда вылезаем по чуть-чуть, цепляясь за что попало. И тоже дурочка – не потому что глупая, а потому что была убитая. Павел собрал нас обеих в одну схему: двух раздавленных баб, которые ничего не проверят, потому что у них просто нет сил.
Я вспомнила семь кашпо у Надежды Ильиничны. Школу. Всё сошлось: мы с Мариной обе попали в эту историю как в инкубатор.
– Марина, а вы с Пашей… просто одноклассники?
Она подняла голову.
– В девяносто третьем был выпускной. Он за мной ухаживал. Я вышла замуж за другого. Он обиделся, мы не общались лет двадцать. А в июне он написал мне в соцсетях – сказал, что узнал про Мишу. Сочувствует. Хочет помочь.
– Хочет помочь, – повторила я.
– Да.
– Понятно, – сказала я. И мне действительно стало понятно.
Митрич достал из портфеля бумагу.
– Марина Геннадьевна, у нас к вам будет предложение. Вы подписываете вот этот отказ от всех оформленных на вас прав в ООО. Плюс заявление в полицию как свидетель. Плюс даёте образец подписи для экспертизы. Взамен – Вера не подаёт на вас гражданский иск. И, если хотите, мы вам поможем с трудоустройством. Надежда Ильинична – главный бухгалтер Веры – хороших специалистов знает.
Марина смотрела не на Митрича. Она смотрела на меня.
– Я не знала, – сказала она ещё раз.
– Я верю, – сказала я.
– Я бы никогда.
– Я знаю.
И тут она сделала то, что меня окончательно добило. Встала, подошла к шкафчику в коридоре, достала оттуда папку, открыла и протянула мне. Там лежали все документы, которые Павел передавал ей за эти месяцы. Все оригиналы, аккуратно разложенные по прозрачным файлам.
– Держите. Я не хочу ничего чужого.
***
Мы сидели с Митричем в машине, на Московском проспекте, под мокрым фонарём. Он курил в приоткрытое окно.
– Вер, ты понимаешь, что сейчас произошло?
– Да.
– Скажи.
– Он думал, что сделал всё чисто. А мы сейчас будем с ним разговаривать с его же козырями в руках.
– Молодец. Поехали?
– Поехали.
Мы поехали к Павлу. Он жил на другом конце города, в новостройке у Волги. Митрич по дороге молчал, только один раз спросил:
– Вер, а ты не будешь его сильно жалеть?
Я подумала. Долго подумала. Посмотрела в окно на пролетающий Ярославль, на рекламные щиты, на фонари, на девочку с рюкзаком и собакой на поводке.
– Я его очень сильно жалела последние полгода, – сказала я. – Хватит.
Он больше не спрашивал.
Павел открыл дверь в трусах и футболке. За его спиной работал телевизор – футбол, негромко. Он увидел меня и Митрича и не изменился в лице. Он правда дурак, подумала я. Если бы он сейчас побледнел, упал на колени, что-то сказал – я бы, может, смягчилась. Но он улыбнулся:
– Вер, ну ты чего. Я же тебе говорил.
– Паш, – сказала я, – у меня для тебя простая новость. Кудряшова вернула всё.
Вот тут он побледнел. Я видела, как это было – от переносицы вниз, потом на шею, потом пальцы побелели на ручке двери.
– Что значит – вернула?
– То и значит. А это, – я показала папку, – оригиналы. Все. Протокол майский – подделка. Экспертиза через неделю. Игорь Дмитриевич с тобой поговорит.
Митрич кивнул:
– Паш, ну я уж не буду тебе долго объяснять. Ты всё сам знаешь. У тебя два варианта. Первый – завтра я подаю заявление в полицию по статье сто пятьдесят девять, плюс иск от имени ООО, плюс уведомление в налоговую. Второй – ты сегодня подписываешь отказ от всех претензий, признание того, что действовал от имени ООО без оснований, и возврат всех активов, включая печать. И мы про тебя забываем.
Павел стоял в проёме, в трусах, в футболке с пивным логотипом, и смотрел на меня. А я смотрела на него – на его нижнюю губу, чуть вывернутую наружу, как у Серёжи, только у Серёжи была верхняя. На мешки под глазами. На дряблую шею, которую он всю жизнь прятал за поднятыми воротниками.
И я ничего не чувствовала. Ни ненависти, ни жалости. Совсем ничего.
– Паш, печать где? – спросила я.
Он сходил в комнату. Вернулся. Протянул.
Это была маленькая круглая коробочка с печатью внутри. Серёжа её заказывал в две тысячи пятом, когда открывал ООО. Внутри – синяя подушка, почти свежая, Серёжа её менял в январе, я помню, я сама в магазин за подушкой тогда ходила, в канцелярский на Богоявленской.
Я взяла коробочку. И сказала:
– Спасибо.
Он открыл рот, хотел что-то сказать. Я уже повернулась.
В машине Митрич спросил:
– Вер, а он ведь к тебе на поминки приезжал. Плакал. Икру привозил.
– Икра хорошая была, – сказала я. – Мы её до августа ели.
– Бывает, – сказал Митрич.
– Бывает.
И больше мы про Павла не говорили. В тот вечер я позвонила Соне и рассказала, как всё прошло. Она сначала молчала, потом тихо сказала: мама, ты молодец. Я ответила: это Митрич молодец. Она сказала: нет, мама, ты. И я поняла, что это так.
***
Через три недели я сидела в своей мастерской. На верстаке – комод купчихи Зотовой, отреставрированный, ждал клиента. Рядом – лупа. И печать.
Я подписывала последний документ. Решение единственного учредителя. О том, что ООО «Старовер» переходит в моё единоличное владение, штат восстанавливается, Надежда Ильинична возвращается главным бухгалтером с повышением оклада. Митрич написал мне этот текст, я только прочитала и согласилась.
Я взяла печать. Прижала подушкой к штемпельной краске. Поставила. Круглый синий оттиск лёг на бумагу ровно, красиво. Я пару секунд подержала печать в руке – она тёплая, деревянная ручка тёртая, с Серёжиной ладонью. Потом положила в коробочку.
Звонок в дверь мастерской.
Я подняла голову. За стеклом стояла Марина Кудряшова, в том же чёрном пальто, с букетом белых хризантем. Хризантемы у неё были из её цветочного – я узнала пластиковую обёртку магазина «Флора» на Которосли.
Я открыла.
– Вера, я подумала, вы не будете против. Я хотела просто сказать спасибо. За то, что не стали меня топить.
– Не за что. Я таких вдов, как мы с тобой, больше топить не буду. Мы с тобой уже утонули один раз.
Она улыбнулась. У неё были ровные зубы, немного пожелтевшие от чая. И морщинки у глаз глубокие, от смеха, – значит, раньше смеялась много.
– Я теперь ищу работу бухгалтером. Цветочный надоел. Там, знаешь, весной пыльца такая, что я чихаю с марта по июнь.
Я посмотрела на неё. Потом на решение единственного учредителя, которое только что подписала. Потом на свою мастерскую – верстак, инструмент, полки с банками, запах льняного масла.
И сделала то, что, наверное, не сделала бы раньше. Я бы не сделала. Это сделала новая я, которой было сорок восемь лет и которой больше было некуда деваться.
– Марин. А ты в реставрационных расчётах разбираешься? У нас много особенностей – работа с частниками, с музеями. Надежда Ильинична одна не справляется уже.
Она молчала секунд пять.
– Я попробую.
– Пошли пить чай.
Мы сидели на кухне мастерской, пили чай из кружек с отколотыми краями, и она рассказывала мне, как её Миша умер. Сердце, как у моего Серёжи. В один и тот же год. Только её Миша – в феврале, мой Серёжа – в апреле.
– А Павел, – сказала она вдруг, – знаешь, что мне однажды в июле сказал?
– Что?
– Сказал: Марин, мы с тобой могли бы пожениться. Если бы не твой Миша и не мой брат. Две судьбы рушатся одновременно – это же знак.
– А ты?
– А я ему сказала: Паш, у меня Миша не судьба. У меня Миша муж. И то, что его нет, не делает меня свободной. Это делает меня вдовой. А то, что я вдова, – не повод искать нового мужа. Это повод любить Мишу дальше.
– Хорошо сказала.
– А он обиделся. И, наверное, тогда решил меня по-другому использовать. Раз не получилось по-хорошему.
За окном мастерской шёл снег – первый, октябрьский, который растает до утра. Я смотрела на Марину и думала: вот Павел хотел её сделать своим инструментом против меня. А получилось ровно наоборот – он сам себя сделал нашим общим врагом, и мы теперь сидим на моей кухне, и нам по пятьдесят на двоих сто, и мы, кажется, подружимся.
Ирония – хорошая штука. Тихая. Не нужно ей кричать. Она сама всё делает.
Через месяц я получила от Павла СМС. Короткую: «Вер, ты как?»
Я не ответила.
На столе рядом с телефоном лежала та самая печать, в той же синей коробочке. Я подняла её, посмотрела, положила в сейф.
И пошла работать. У меня на очереди было бюро карельской березы тысяча восемьсот семидесятого года. Клиент ждал к декабрю.
Жизнь продолжалась. Руки пахли льняным маслом.
А Павла в ней больше не было.