Я вышла из ворот санатория в полдень, с тростью и маленьким чемоданом на колёсиках. Три недели грязевых ванн и массажей. Колено всё ещё ныло, но уже тише. За воротами стояла старая арка с надписью «Санаторий имени С. М. Кирова» – буквы облупились с одной стороны, а с другой их подкрасили прошлой осенью, и получилось так, что арка была пополам молодая и старая, как многое в жизни.
Я постояла минуту. Долго. В этих воротах сорок два года назад стоял человек, который сказал: «Жди. Напишу из экспедиции». Я ждала. Потом перестала.
Автобус до Рыбинска шёл полдня, я смотрела в окно и думала не о колене, а о том, что дома ждут сын со своей невестой, сватья и все приготовления, которые, конечно, шли без меня. Артём звонил через день, бодро: «Мам, всё под контролем. Валентина Ивановна у руля». Сватья и правда была у руля. Она такая. Мне это шло – я хотела лечить колено и не думать про скатерти.
Дома было тепло. Сразу, как вошла, Артём обнял, Катя смущённо поцеловала в щёку, а Валентина Ивановна подала мне кружку чая.
– Нина Петровна, всё готово. Даже тамаду нашла. Из Петропавловска, между прочим. По рекомендации через Лёшу, племянника. Виктор Степанович. Опытный. Говорят, свадьба у него получается как праздник, а не застолье.
Я кивала. Кружка была горячая, колено гудело, я хотела сесть.
– И ещё. Приедет с ним подруга юности. Людмила Фёдоровна. Будет вести с ним вместе. Они знакомы со школы, пара такая сработанная, отзывы отличные.
– Откуда? – спросила я.
– Я же говорю. Из Петропавловска.
Чашка осталась в руке, но я её уже не чувствовала.
Петропавловск.
Этот город я не произносила вслух сорок с лишним лет. Сначала потому что больно было. Потом потому что забыла, как произносится. Потом потому что надо было кормить ребёнка. Потом – потому что муж умер, и стало не до названий. А сейчас слово зацепилось за язык, как рыбий крючок.
– Нина, ты слышишь? – сказала Валентина Ивановна. – Я спрашиваю, какой тост от нашей стороны предусмотрен. Я подготовила свой.
– Напишу, – сказала я. – Потом.
– Ну хорошо. А насчёт стола…
Я больше не слышала. Я смотрела на стенные часы в прихожей, которые я сама починила прошлой весной – механизм пятьдесят шестого года, пружина сломалась, стрелки приклеила заново. Часы тикали ровно. А у меня внутри перестало тикать. Или наоборот – застучало так, что было слышно под ребром.
– Как фамилия этого тамады? – спросила я через минуту.
– Лукин. Виктор Степанович Лукин. А что?
– Ничего, – сказала я. – Просто спросила.
Лукин. Не Белов. И всё же – Петропавловск.
Ночью я не спала. Лежала и перебирала в голове то, что лежало в шкатулке в верхнем ящике комода. Пустой латунный циферблат от старых карманных часов, без стёкол, без механизма, с римскими цифрами. Он подарил его мне в санатории. Сказал: «Это от прадеда. Механизм сломан, я отдам часовщику, а циферблат пока у тебя. Когда буду возвращаться из экспедиции – соединим, и это будут наши часы».
Я смеялась тогда. Двадцать два года. Он был старше, двадцать семь, борода клином, худой, с большими кистями рук. Геолог. Серьёзный, как будто мы не в санатории встретились, а в университете на зачёте. Говорил мало. А то, что говорил, запоминалось.
Потом он уехал в экспедицию. Я уехала в Рыбинск. Мы писали. Потом я перестала получать. Я думала – бросил. Вышла замуж за Соколова. Хороший был мужик, царствие ему небесное.
Циферблат остался.
***
Утром я спустилась на кухню. Сватья уже была там, в переднике, и считала на листочке порции осетра.
– Нина, у нас сегодня дегустация торта. В двенадцать. Поедешь?
– Поеду.
– И ещё Виктор Степанович вчера звонил, спрашивал, есть ли какие-то особые пожелания по программе. Я сказала: стандарт.
– Можно я с ним сама поговорю?
Валентина Ивановна удивилась. У нас с ней было строгое разделение труда – она организация, я отхожу в сторону.
– Поговори, если хочешь. Вот телефон.
Я записала номер на обрывке чека. Смотрела на него минут десять. Потом спрятала в карман. Звонить не стала. Зачем? Что я ему скажу – «я ищу Белова Григория, не знали?»? Он тамада. Чужой человек. У него программа, застолье, конкурсы.
Но я открыла телефон и вбила в поиск: «Виктор Лукин Петропавловск тамада». Сразу нашла. Страница во «ВКонтакте», фотографии, отзывы. На фото – крепкий мужчина с седой бородой, в жилетке, смеётся. Я всматривалась. Лицо незнакомое.
Потом вбила: «Белов Григорий геолог Петропавловск». Вышел список: несколько однофамильцев, два Григория Белова, один – восемьдесят третьего года рождения, не тот. Второй – без даты, ссылка на архивное издание девяностых. Фотографии нет. Я закрыла поиск.
До свадьбы оставалось четыре дня.
Я ходила с сыном и невестой выбирать торт. Артём нервничал, Катя смеялась. Валентина Ивановна спорила с кондитером о бисквите. Я кивала. Колено всё ещё ныло.
Вечером того же дня я достала из ящика шкатулку и открыла. Циферблат лежал там, потемневший, с паутиной мелких царапин. Я протёрла его тряпочкой. Римские цифры стали чуть ярче. Я смотрела на него и думала: зачем я его хранила? Зачем? Сорок с лишним лет зачем?
Ответ был простой, и я его знала. Хранила, потому что это было единственное, что осталось от той ночи на веранде санатория, когда я была молодая, в синем платье, и впереди была вся жизнь.
Жизнь оказалась другой. Не плохой. Просто другой.
Накануне свадьбы я пошла в парикмахерскую. Подстригла волосы коротко, так мне шло. Примерила платье – серо-синее, не парадное, но хорошее. Артём обнял меня на пороге и сказал: «Мам, ты красивая». Я заплакала. Не сильно. Чуть-чуть.
Утром свадьбы был тёплый сентябрьский день. Я стояла у окна и смотрела, как во двор подъезжает белая «Нива» с петропавловскими номерами. Из машины вышел мужчина с седой бородой – тот самый, с фотографий. А следом – женщина. Высокая, в тёмно-зелёном платье. Волосы собраны в низкий узел. Она повернулась и посмотрела прямо на окно, в котором я стояла. Как будто знала.
Я отступила на шаг от стекла.
Что-то происходило, я пока не могла сказать, что. Но колено перестало болеть, и это было странно.
***
Свадьбу играли в ресторане «Волжанка», на втором этаже, окна на реку. Столы составили буквой П. Гостей было человек шестьдесят.
Виктор Степанович оказался именно таким, как на фото. Жилетка, галстук-бабочка, громкий голос, который держал зал. Он знал, когда шутить, а когда замолчать. Когда объявить танец молодых и когда дать людям поесть. Настоящий мастер.
Людмила Фёдоровна держалась рядом. Она пела – у неё был хороший голос, не оперный, но глубокий, такой, какой бывает у людей, которые пели всю жизнь в хоре или на кухне. Ведущие были действительно сработанные, как сказала сватья. Пара, которая чувствует друг друга кожей.
Но Людмила всё время посматривала на меня. Не пристально, не навязчиво. Украдкой, как смотрят, когда проверяют – та ли.
В перерыве между горячим и тортом я вышла на балкон. Колено ныло от сидения, и я просто хотела постоять и подышать рекой.
Она вышла следом. Тихо, почти бесшумно.
– Нина Петровна, – сказала она. – Можно на минуту?
– Да.
– Простите, что вот так… Я всё время собиралась и откладывала. И вот мы приехали, и я вижу – надо.
Она замолчала и посмотрела на меня. Серые глаза, чуть опущенные веки. Лицо в тонких линиях. Мне показалось – я знаю это лицо. Не её. Чьё-то другое, знакомое, только мужское.
– Меня зовут Людмила Белова, – сказала она. – Я сестра Григория Белова. Он был геологом. Может быть, вы его помните.
Я не помню, что ответила. По-моему, ничего. Я держалась за перила балкона, и они были холодные, несмотря на сентябрь.
– Он говорил о вас всю жизнь, – сказала она. – Не часто. Но говорил.
– Он…
Я начала и не закончила.
– Его нет с две тысячи одиннадцатого. Рак. Он дольше продержался, чем думали врачи. Пятьдесят четыре ему было.
Я смотрела на реку. По ней шла баржа, медленно, как в другой жизни. Я подумала: вот. Вот и всё. Сорок с лишним лет думала, что он где-то ходит, работает, живёт, а его нет уже пятнадцать лет. Пятнадцать лет его нет, а я этого не знала.
– Почему сейчас? – спросила я.
– Виктор сказал: свадьба в Рыбинске, мать жениха – Соколова Нина Петровна. Я спросила девичью фамилию. Сестра жениха, Катина старшая, у меня в клиентах была, помогла узнать. Лесина. И я поняла. Я собиралась давно. У меня есть для вас коробка. Брат оставил.
– Коробка?
– Да. Он перед смертью отдал мне и сказал: если когда-нибудь найдёшь – отдай. Или не отдавай. Как решишь. Сорок лет – большой срок, она могла забыть, он говорил. Могла выйти замуж. Могла умереть. Но если найдёшь живую – отдай.
Я не плакала. Почему-то. Я стояла и смотрела, как баржа проходит мимо моста.
– Где коробка? – спросила я.
– В машине. Я вам после свадьбы занесу. Если вы хотите.
– Хочу, – сказала я.
Она кивнула и ушла. В зале играла музыка, кричали «горько», Артём целовал Катю, сватья вытирала слёзы платком. Я стояла на балконе и думала одно: он меня искал.
Сорок с лишним лет я думала, что он меня бросил. А он меня искал.
Это не было утешением. Это было что-то другое, для чего у меня не было слова.
Вернулась в зал. Села на своё место. Виктор Степанович в эту минуту объявлял конкурс. Катя смеялась, Артём подсказывал ей строчки. Я смотрела на сына и впервые за вечер увидела его таким, каким он был, – не ребёнком, а мужчиной, который сам выбрал себе жизнь. Хорошо выбрал, подумала я. Катя его любит. Это видно.
Людмила на меня больше не смотрела. Отработала свою часть, спела два медленных романса, а потом, в паузе, я увидела – сидит у служебной двери, пьёт воду из стакана, закрыв глаза. У неё было лицо, как у человека, который сделал давно откладываемое дело и теперь просто устал.
***
После свадьбы, уже на рассвете, когда проводили молодых и гости разъехались, Людмила зашла ко мне с коробкой. Обычная картонная коробка из-под обуви, обклеенная скотчем, с надписью фломастером на крышке: «Н.».
Мы сидели на кухне. Валентина Ивановна спала на диване в гостиной. Артём с Катей уехали в гостиницу. Свет я зажгла только над столом.
– Я не смотрела, что внутри, – сказала Людмила. – Он собирал сам.
– Я открою?
– Открывайте.
Я сняла скотч. Внутри были письма. Мои письма. Те, которые я писала ему в экспедицию летом и осенью восемьдесят четвёртого. Все. Каждое. С обратным адресом Рыбинска, с моим почерком, тогда ещё круглым и нетвёрдым. Двенадцать штук.
Он сохранил их все.
Под письмами – сложенный вчетверо листок. Его почерк, я узнала сразу. Короткая записка:
«Нина. Я писал. Получал обратно. Потом писал через общих. Ездил в Рыбинск в восемьдесят шестом, узнал – замужем. Пожелал счастья и ушёл. Если ты читаешь это – значит, где-то совпало. Знай: я тебя не забыл. Прости, если ждала напрасно. Г.».
Под запиской, в мягкой тряпочке, лежал механизм. Маленькая круглая латунная коробочка с крышечкой, с винтиком, с ажурной пружиной, с крошечным ободом. Часовой механизм. Я взяла его в руку. Он был лёгкий и сухой, как прошлогодний лист.
– Это он сам собрал? – спросила Людмила.
– Нет. Но нашёл того, кто собрал. Это к одному циферблату. Я его всё это время хранила.
Она тихо кивнула.
Мы сидели молча минут десять. Потом она сказала:
– Он был хороший. Прожил хорошо. Женился один раз, в девяностом, на моей подруге Тане. Детей не было. Таня умерла раньше него, в две тысячи шестом. Он был один последние годы.
– Спасибо, – сказала я.
– Не за что.
Она ушла. Я осталась с коробкой. Сидела до семи утра. Читала свои собственные письма, сорокалетней давности, как чужие. Я писала ему: «Жду. Мама ругается, что ты долго не пишешь. Скажи только одно слово – и я приеду». Писала: «Гриша, мне кажется, я тебя люблю. Не пугайся, ты ничего не должен. Просто говорю». Писала: «Прошло три месяца. Почему молчишь?».
В углу одного конверта стоял штамп «Возврат. Адресат отсутствует». Не «выбыл». Не «умер». Просто – «отсутствует». Должно быть, он был в поле, в тундре, и письма не доходили месяцами, возвращались в Рыбинск, а моя мать их прятала. Я тогда этого не понимала. Мне было двадцать два, я ждала ответа каждый день и каждый день получала тишину.
Тогда я не написала больше.
Он вернулся. Не нашёл меня по адресу – я уже переехала с мужем. Стал писать через общих знакомых – моя мать не передавала. Приехал через два года – мать сказала ему у порога: «Уже замужем, счастливая, не лезь». Он не полез.
А я сорок с лишним лет думала, что меня бросили.
Утром я достала из комода циферблат. Положила его на стол рядом с механизмом. Они подходили друг к другу точно – по размеру, по посадке, по пазам. Я могла соединить их сейчас, у меня есть инструменты, я всю жизнь этим занимаюсь. В музее стоит моя мастерская, там пинцеты, лупы, масла и крошечные отвёртки с ручками из грушевого дерева.
Я не стала.
Пусть лежат рядом.
Через неделю я поехала обратно в санаторий. Не лечиться – колено не успело заболеть снова. Просто поехала. Сказала Артёму: «Я ненадолго, восемь дней». Он посмотрел на меня внимательно, как он умеет, и ничего не спросил.
В санатории дали тот же корпус, но другой номер – этажом выше. Окно выходило на аллею, по которой мы ходили с Григорием каждый вечер. Аллея теперь была засажена молодыми дубами, а старых лип, под которыми он читал мне вслух Бунина, уже не было. Липы спилили лет десять назад, я узнала у дежурной.
Я поставила коробку на подоконник. Рядом – циферблат. Рядом – механизм, в мягкой тряпочке. Открыла окно. Смотрела на арку с надписью «Санаторий имени С. М. Кирова», с облупленными буквами, которые так и не подкрасили.
Над аркой тикало время. У меня на подоконнике – тоже, если бы я соединила две латунных части. Но я не соединяла.
Я долго думала, что ему сказать, если бы было кому. А потом поняла: говорить уже не надо. Он сказал всё сам – в коробке, в письмах, в записке, в том, что сохранил мой почерк сорок с лишним лет. И я сказала тихо, в пустую комнату, где никого не было:
– Я не забыла. Прости, что ждала и не дождалась.
Потом добавила:
– И ты меня прости. За то, что я не поверила в твоё молчание.
Баржа на реке, далеко, шла медленно. Как в другой жизни. Как во всех жизнях, которые могли быть, но не стали.
Вечером я спустилась в столовую. За ужином ко мне подсела соседка по столу, немолодая женщина из Костромы, и рассказала, что приехала сюда уже в одиннадцатый раз. «Здесь, – сказала она, – воздух особенный. Он не лечит, а примиряет. Понимаете разницу?». Я сказала, что понимаю.
Перед сном я вернулась в номер. Циферблат и механизм лежали на подоконнике так же, как я их оставила. Я села рядом на стул. Достала из чемодана маленькую замшевую сумку – свою рабочую, которую взяла с собой из привычки. Инструменты. Пинцеты. Лупа. Отвёртка с ручкой из грушевого дерева.
Постояла в нерешительности минуту.
Потом закрыла сумку и убрала обратно в чемодан.
Они лежали рядом, и этого пока хватало. Циферблат – мой. Механизм – его. Между ними было немножко воздуха и весь прошедший век. Я подумала: если я их соединю, они пойдут и будут отсчитывать. А мне сейчас не надо, чтоб они отсчитывали. Мне надо, чтоб они просто лежали.
Наутро я вышла из корпуса на аллею. Колено почти не болело. Я прошла до ворот, постояла минуту под аркой с облупленными буквами и вернулась обратно. Никто меня не ждал в этих воротах, и это было правильно. Правильно, потому что теперь я сама знала, кто именно меня тогда ждал и кто именно меня искал. Это не изменить, но это можно знать. И знать оказалось легче, чем не знать.
На восьмой день я уехала. Коробку увезла с собой. Циферблат и механизм – тоже. Дома положила их обратно в шкатулку в верхнем ящике комода. Вместе. Не соединяя.
Через месяц Артём с Катей объявили, что ждут ребёнка. Валентина Ивановна принесла торт. Я достала из серванта хорошие чашки. Мы сидели на кухне, смеялись, обсуждали имена. Артём сказал: «Если девочка – Нина. В честь мамы». Я покачала головой: «В честь меня не надо. Пусть будет своё имя». Но внутри сделалось тепло.
Вечером, когда все разошлись, я открыла комод и достала шкатулку. Посмотрела на циферблат и механизм. И впервые за сорок с лишним лет – не с горечью, а с тихой ровной благодарностью. За то, что было. За то, чего не было. За то, что теперь наконец понятно, где что лежит.
Я закрыла шкатулку и убрала её обратно в комод. Над головой у меня, на стене в прихожей, ровно тикали старые часы пятьдесят шестого года, которые я починила прошлой весной. Они отсчитывали не моё время и не его. Они отсчитывали время вообще – спокойно, без суеты, как всегда отсчитывает хороший исправный механизм.
В эту ночь я впервые за много лет уснула без лекарства.