Октябрь в Златоусте начинался серым и непрерывным. Валентина Сергеевна Рыбалко поднялась на пятый этаж пешком, потому что лифт в этом подъезде не работал уже третий её визит подряд, и остановилась у квартиры номер пятьдесят семь, чтобы отдышаться. Михаил Андреевич, её младший специалист, двадцати шести лет от роду, поднялся следом быстрее и терпеливо ждал, пока она найдёт ручкой нужный пункт в описи. Валентина щёлкнула ручкой. Щелчок, пауза, щелчок. Нажала на кнопку звонка.
Дверь открыл мужчина в синей рубашке с порванным на локте рукавом. Латка была пришита грубой, как будто рыбацкой ниткой.
– Шумилов Геннадий Аркадьевич? – спросила Валентина.
– Я.
– Рыбалко, судебный пристав-исполнитель. Это Михаил Андреевич, младший специалист. У нас исполнительный лист, вы уведомлены. Разрешите войти.
Он молча посторонился.
В квартире пахло жареным луком и хлоркой. В прихожей было тесно, тёмная вешалка у стены, на ней детская курточка с капюшоном, под ней маленькие кроссовки на липучках. Валентина положила папку на тумбу и раскрыла на нужной странице.
– Гражданин Шумилов, с вас взыскание в размере девятьсот сорок тысяч семьсот рублей в пользу публичного акционерного общества «Уралсиббанк» по решению Орджоникидзевского районного суда от двадцать четвёртого года. Вы уведомлены дважды, ответа о добровольном погашении не поступило. Сегодня производится опись и изъятие подлежащего имущества. Возражения есть?
– Нет, – сказал Геннадий.
– Тогда начнём с кухни.
Он шёл следом, плечи опущены, руки в карманах. Три дня щетины, серой у висков. Ростом он был выше среднего, Валентина доставала ему до подбородка, но в собственной квартире он казался меньше, как человек, уступивший место чужим и не знающий, куда теперь деть тело.
Кухня была узкая, обычная хрущёвская кухня с потёртым линолеумом и холодильником, занимающим четверть пространства. Валентина начала диктовать:
– Холодильник марки «Бирюса», рабочий, не подлежит. Газовая плита встроенная, не подлежит. Микроволновая печь «Самсунг», стоит на холодильнике. Михаил Андреевич, сфотографируй.
Щелчок затвора на планшете.
– Чайник электрический, эмалированный, предмет обихода, не подлежит. Микроволновка подлежит.
За стеной в соседней комнате тихо зашумела вода. Кто-то там, за стеной, медленно, осторожно поворачивал кран до половины, и вода лилась аккуратной тонкой струёй, как будто человек боялся её пустить в полный напор.
Валентина подняла ручку от бумаги.
– В той комнате кто? – спросила она, не глядя на Геннадия.
Он ответил не сразу.
– Племянница. Внучатая.
– Сколько лет?
– Одиннадцать.
Она на секунду прикрыла глаза. Сорок восемь лет, двадцать лет службы, и всё равно эта простая цифра каждый раз спотыкала.
– Одна?
– Дома одна. Из школы в два пришла. Я сам с ночной, сегодня ждал вас.
Вода за стеной перестала течь. Потом что-то стукнуло о край раковины – видимо, стакан. А потом, очень отчётливо, раздался всхлип. Короткий, втянутый обратно, как будто ребёнок пытался его спрятать и не смог. За ним сразу – ровное, упорное дыхание, попытка восстановить ритм.
Михаил замер с планшетом у плиты.
Геннадий шагнул к двери, потом остановился, посмотрел на Валентину.
– Можно?
Она кивнула.
Он постучал костяшками в тонкую дверь:
– Аль. Ты попей. Всё нормально, слышишь? Попей воды и сядь.
За дверью не ответили, но через несколько секунд снова зашумел кран. В этот раз чуть сильнее.
Геннадий вернулся на кухню. Валентина увидела, что у него дрожит подбородок. Человек пятидесяти двух лет, с грубой наколкой на внутренней стороне правого запястья – когда-то якорь, теперь смытый временем синеватый контур, – этот человек стоял посреди своей кухни и сдерживал слёзы, потому что в его доме плакал ребёнок, а он не мог подойти.
– Продолжаем, – сказала Валентина. – Микроволновая печь подлежит.
***
Геннадий попросил разрешения закурить. Валентина кивнула в сторону окна.
Он приоткрыл форточку, щёлкнул зажигалкой. Сквозь узкую щель потянуло мокрым октябрьским воздухом, запахом печки из частного сектора за пятиэтажкой, палым листом. Златоуст жил своей сырой жизнью, и кухня на пятом этаже была маленькой её частью, никем особо не замечаемой.
Михаил остался в коридоре, сверяя описи. Валентина села на табурет у стола напротив Геннадия.
– Девочка чья? – спросила она спокойно.
– Брата внучка. Старшего брата, Сергея. Он три года как... – Геннадий дёрнул головой в сторону, не договорил. – Дочка у него одна была. Лариса. Моя племянница. Вот её ребёнок.
– А мать сейчас?
– Лежит. Третий раз за год. С весны мотают её по больницам, одна, без мужа, муж ещё раньше уехал, не её история. Родных других нет. Ни моей жены, ни второй бабки, никого. Я один остался на этом свете.
– У вас опека оформлена?
– Временная. В августе через органы, на три месяца. В ноябре продлять буду. Или Лариса поднимется, или...
Он не закончил. Сигарета в его пальцах обгорела до середины, пепел он стряхивал в пустую банку из-под горошка, приспособленную вместо пепельницы.
– А сами вы чем?
– По специальности автомеханик. Мастерскую держал десять лет. На улице Мира, возле бывшей швейной фабрики, знаете.
– Знаю.
– В пятнадцатом году взял кредит на оборудование, на подъёмник, на стенд развала-схождения, всё нужное. Расплачивался. В двадцать втором ещё держался. В двадцать третьем клиентов как ветром сдуло, запчасти подорожали втрое, аренду подняли. В двадцать четвёртом закрылся. Долг остался. Сейчас на чужой СТО работаю, механиком. Тридцать пять тысяч на руки. Из них алименты восемь.
– На кого?
– Сын у меня в Миассе, семнадцать. С матерью. Школу заканчивает в этом году.
– В июне восемнадцать ему?
– В июне.
Валентина кивнула и сделала пометку на полях. Не для дела – для себя.
– Геннадий Аркадьевич, почему в суд за рассрочкой не пошли?
Он пожал плечами, невесело усмехнулся.
– Стыдно было. По судам ходить, с документами, просить. Я всю жизнь работал, никогда ничего не просил. И думал, ну, ещё месяц, ещё два, заработаю, закрою. А тут ещё Лариса слегла, и девочку привезли, и... – он помолчал. – В общем, руки опустил. Признаюсь.
– А теперь?
– Теперь вот вы приехали.
– Теперь поздно?
– Теперь в суд пойду. – Он посмотрел на неё усталыми глазами. – Только сегодняшнее уже всё равно будет.
Валентина ничего не ответила. Она встала и пошла в комнату.
***
Комната у Геннадия была одна – вторая. Маленькая, пятнадцати метров, с единственным окном на северную сторону. И на расправленном диване, подобрав колени к подбородку, сидела девочка.
Валентина вошла и остановилась.
Одиннадцать лет. Светлые волосы собраны в два коротких хвоста, завязанные разными по цвету резинками – один повыше, один пониже. Футболка розовая, с каким-то мультяшным зверьком, выцветшая от многочисленных стирок. На коленях – альбом для рисования. Рядом, на краю дивана, стоял гранёный стакан, наполненный наполовину.
Девочка подняла глаза и посмотрела на Валентину в упор. Нос у неё был покрасневший, нижнее веко припухшее. Но она не спряталась за альбом, не сжалась, не опустила взгляд.
– Здравствуй, – сказала Валентина.
– Здравствуйте.
Голос хрипловатый, негромкий.
– Меня зовут Валентина Сергеевна. Это Михаил Андреевич. Мы немного поработаем здесь, ладно? Ты можешь к дяде на кухню выйти, если хочешь.
– Я знаю, кто вы, – сказала девочка. – Дядя Гена мне объяснил. Вы приставы.
Слово прозвучало в её устах не страшно, а по-деловому, как будто речь шла о сантехниках или электриках, которые пришли менять счётчик.
– Правильно. А тебя как зовут?
– Алиса.
– Ты из Магнитогорска, Алиса?
– Да. В четвёртом классе я там училась. Сейчас в пятый пошла, уже тут.
– Нравится в новой школе?
Девочка пожала плечом, как взрослая женщина.
– Я быстро привыкаю.
Валентина прошла в глубь комнаты, начала диктовать Михаилу. Диван раскладной, потёртый, в пределах предметов обихода, не подлежит. Сервант не подлежит. Ковёр на стене невысокой оценки, не подлежит. Письменный стол школьный, сколото правое ребро, не подлежит. На столе – ноутбук «Леново», вскрытый, подключённый к сети. Подлежит.
Она произнесла «подлежит» и почувствовала за спиной движение. Обернулась. Алиса внимательно следила глазами за каждым её жестом.
– На стене телевизор «Самсунг», диагональ тридцать два, – продолжала Валентина. – Подлежит. В углу у ванной встроенная стиральная машина «Индезит». Подлежит.
Алиса ничего не говорила. Но губы у неё сжались.
Михаил фотографировал. Щелчки сухие, один за другим.
– А ноутбук для учёбы, – сказала Алиса.
Валентина обернулась.
– В смысле?
– У нас в электронном журнале задания. И сдавать тоже в электронном. Учительница Ольга Вячеславовна сказала, обязательно нужен, без него я никак не смогу. А этот дяди Генин. У меня свой был, старый, сломанный. В Магнитогорске остался. Мама починить собиралась, а потом...
Она запнулась, посмотрела на альбом.
Валентина стояла и смотрела на неё.
Михаил ждал с планшетом.
Закон она знала наизусть. Статью сто первую Закона об исполнительном производстве, четыреста сорок шестую ГПК. Предметы домашней обстановки не изымаются. Единственный компьютер, необходимый несовершеннолетнему для обучения, можно внести в перечень исключений. Но нужно ходатайство от должника. Письменное. Со справкой из школы. Это займёт пять-семь рабочих дней. А у неё сегодня плановая выемка, и график стоит на три адреса после этого.
Валентина щёлкнула ручкой.
– Михаил Андреевич, – сказала она, не оборачиваясь. – Выйди покури пока на площадке.
Михаил посмотрел на неё недоумённо.
– Я не курю, Валентина Сергеевна.
– Значит, постой на площадке. Пять минут.
Он вышел. Входная дверь тихо хлопнула.
***
В квартире стало неестественно тихо. На кухне Геннадий погасил сигарету – послышался стук пепельницы о стол. Алиса перелистнула страницу альбома. За входной дверью, на лестничной площадке, Михаил вздохнул и переступил с ноги на ногу – было слышно через тонкую дверь.
Валентина присела на край школьного стола, рядом с ноутбуком, который уже собиралась заставить сфотографировать для акта.
– Алиса. А что ты рисуешь?
Девочка посмотрела на неё с таким удивлением, как будто спрашивать у неё такое было не положено.
– Ничего особенного.
– Покажешь?
Алиса помедлила. Потом, не меняя выражения лица, повернула альбом.
На странице были три фигуры. Женщина с волосами до плеч, в платье в мелкий горошек, стояла слева. Посередине – девочка с двумя хвостами. Справа – мужчина высокого роста, в рабочей куртке, с чем-то вроде гаечного ключа, торопливо заштрихованным на плече. Сверху крупными печатными буквами было написано: «Моя семья».
– Это мама, – сказала Алиса. – Это я. А это дядя Гена. Его я ещё дорисовываю, куртку никак не получается.
– Для школы?
– Нет. Просто так.
– Красиво.
Алиса посмотрела на неё коротко, прямо, будто проверяя, не врёт ли.
– Спасибо.
Валентина помолчала. За дверью на площадке Михаил снова откашлялся, потом стало тихо.
– А мама когда вернётся? – осторожно спросила Валентина.
– Врачи не говорят. Дядя Гена звонит в больницу каждую субботу, в десять утра. Иногда её зовут к телефону, иногда нет. Мне он всегда говорит, что скоро. А на самом деле я не знаю.
– А ты звонила ей сама?
– Один раз. В сентябре. Она плакала, и я тоже. Дядя Гена сказал, пока не надо, пусть она сначала поправляется.
– Понятно.
Больше Валентина спрашивать не стала. Она встала, закрыла папку, вышла на кухню.
Геннадий сидел у окна, уставившись в пустой стакан перед собой.
– Геннадий Аркадьевич.
Он поднял голову.
– По результатам описи принимаю следующее решение, – начала Валентина официальным тоном, каким говорила всегда в эту минуту. – Микроволновая печь «Самсунг», две тысячи восемнадцатого года, оценочная стоимость три тысячи рублей, подлежит изъятию. Чайник электрический, оценочно пятьсот рублей, не подлежит как предмет обихода. Телевизор «Самсунг», две тысячи семнадцатого года, оценочная стоимость двенадцать тысяч рублей, подлежит изъятию.
Геннадий кивал молча.
– Ноутбук производства «Леново», две тысячи девятнадцатого года, оценочная стоимость восемь тысяч рублей. – Валентина сделала паузу. – Используется в настоящее время несовершеннолетним членом семьи должника для получения основного общего образования. В соответствии со статьёй тридцать восьмой Федерального закона двести двадцать девять, изъятие откладываю на срок до десяти рабочих дней. За это время вы обязаны подать в суд, вынесший решение, заявление об исключении имущества из-под изъятия. К заявлению приложите справку из школы. Возьмёте в канцелярии, бланк я вам сейчас оставлю. Поняли?
– Понял, – тихо сказал Геннадий.
– Стиральная машина «Индезит», оценочно шесть тысяч рублей. В силу того, что в квартире проживает ребёнок одиннадцати лет, находящийся под вашей временной опекой, и стирка является ежедневной необходимостью, изъятие откладываю на тот же срок. Подадите ходатайство теми же документами. Шансы у вас не гарантированы, но реальны. Поняли?
– Понял.
– И ещё. – Валентина посмотрела ему в глаза. – В течение этих десяти дней пойдёте в суд с отдельным заявлением о рассрочке исполнения. С учётом иждивенца, с учётом вашего дохода и грядущего освобождения от алиментов. Если всё правильно оформить, рассрочку часто дают. На год, на полтора. По двадцать тысяч в месяц платить сможете?
– Смогу.
– Я не ваш адвокат, Геннадий Аркадьевич. Но если раньше не пошли, то идите сейчас. Пока девочка у вас.
Геннадий смотрел на неё как будто сквозь какое-то стекло, которое пришлось протереть ладонью.
– Спасибо.
– Мне не за что.
Она открыла папку, достала бланк уведомления о частичном отложении исполнительных действий, заполнила графы, расписалась. Переписала в журнал номер исполнительного производства, дату, время. Позвала Михаила.
Он вошёл, молча принял копию уведомления, сложил её вчетверо.
– Телевизор и микроволновку, – сказала Валентина. – Остальное остаётся.
Михаил кивнул и прошёл в комнату. Через минуту оттуда послышался тихий разговор:
– Алиса, подвинься, пожалуйста. Я за телевизор.
– Хорошо.
Когда Михаил вынес телевизор в прихожую и поставил на пол рядом с маленькими кроссовками на липучках, Алиса вышла следом. Встала в дверях комнаты, скрестив руки на груди. Смотрела, как он стягивает провод и наматывает его восьмёркой.
– Алиса. – Валентина задержалась у выхода. – Ноутбук и стиральную машину мы сегодня не забираем. У дяди десять дней, чтобы подать документы. И ты учиться продолжай.
Девочка кивнула.
– Спасибо, – сказала она так, как говорят взрослые. Коротко, прямо, без лишних слов.
***
Во дворе моросил мелкий, почти невидимый дождь. Михаил погрузил телевизор и коробку с микроволновкой в багажник служебной «Лады», пристегнул ремнями, закрыл крышку. Листья прилипали к лобовому стеклу.
Валентина села на переднее сиденье и положила папку на колени. Михаил сел за руль, но машину не заводил, ждал.
– Валентина Сергеевна, – начал он осторожно. – Ну это же не совсем...
– Не совсем что, Михаил Андреевич?
– Ну... нестандартно.
– Статью мне процитируй, которую я нарушила.
Он замялся.
– Тридцать восьмая, часть вторая, – сказала Валентина, глядя в лобовое стекло. – Пристав вправе отложить исполнительные действия по собственной инициативе на срок до десяти рабочих дней. При наличии обстоятельств, препятствующих совершению. Ребёнок одиннадцати лет без матери, на временной опеке у должника, которому нужен компьютер для школы и чистое бельё, – это обстоятельство или нет?
– Обстоятельство.
– Вот и я так считаю. Заводи.
Он повернул ключ. «Лада» закашляла, завелась. Дворники двинулись по мокрому стеклу, оставляя две чистые дуги.
Валентина достала телефон. Пролистала контакты, нашла нужный номер – записанный ещё год назад, по другому делу. Социальная защита Ленинского района, Магнитогорск. Помедлила две секунды. Нажала.
– Людмила Васильевна? Здравствуйте, это Рыбалко из Златоуста. Отдел судебных приставов. Помните, весной у нас дело было. Да. Нет, сейчас не по делу. По-человечески. Есть у вас на учёте Шумилова Лариса Сергеевна, семьдесят восьмого года? Дочка у неё, Алиса, одиннадцать лет, сейчас живёт у двоюродного деда в Златоусте, по временной опеке. Да, мама в больнице. Я бы хотела знать, закреплён ли за ними социальный работник, есть ли вообще прогноз. Дед у девочки – человек, попавший в трудное положение, в его интересах поддержка с вашей стороны. Узнаете? Да, я перезвоню через неделю. Да, конечно. Спасибо. И вам.
Она убрала телефон. Михаил смотрел на неё сбоку, не поворачивая головы.
– Поехали, – сказала Валентина. – На Ленина семнадцать следующий.
«Лада» выехала со двора. Валентина смотрела в окно на мокрый асфальт, на облетевшие клёны, на подъезды пятиэтажек. В папке у неё лежало ещё четыре исполнительных листа на сегодняшний день. Четыре квартиры, четверо должников, и кто там окажется за какой стеной – Валентина не знала.
Она щёлкнула ручкой. Щелчок, пауза, щелчок.
В этой работе нельзя думать о каждом. Двадцать лет она не думала. Приходила, описывала, изымала, ехала дальше, и спала по ночам нормально. Это было правило.
Правило, вдруг подумала она, а кто его установил?
***
В тот вечер, вернувшись в двухкомнатную квартиру на Таганае, Валентина долго сидела на кухне, не включая верхний свет. Налила себе чай в большую кружку с отбитой ручкой, подогрела вчерашний суп, не стала есть. Думала о своей дочери, Насте, которая теперь жила в Екатеринбурге у бывшего мужа. Насте было двадцать два. Когда-то и она рисовала в альбоме, с двумя хвостами, завязанными наспех.
Валентина взяла телефон и, впервые за полгода, набрала её сама, не дожидаясь большого праздника. Настя сняла трубку удивлённо. Разговаривали недолго, про пустяки, про погоду и на какие курсы Настя в этом году записалась. Но когда Валентина положила трубку, ей стало немного легче.
Через неделю она снова позвонила Людмиле Васильевне. Социальный работник к Ларисе закреплён с лета. К девочке в Златоуст направят инспектора из местной опеки, для поддержки и контроля. Прогноз по матери врачи дают осторожный, но не безнадёжный.
Ещё через две недели Геннадий Аркадьевич подал в суд заявление о рассрочке исполнения решения. Справку из школы принёс вовремя. Ноутбук и стиральную машину исключили из описи окончательно. Телевизор так и уехал на склад, его продали через месяц за восемь тысяч триста рублей, и сумма пошла в частичное погашение долга.
А в декабре, проезжая по работе мимо дома номер двенадцать на Ленина, Валентина посмотрела вверх, на пятый этаж. В крайнем левом окне, за мокрым стеклом, горел тёплый жёлтый свет. На фоне этого света видна была детская фигурка с двумя короткими хвостами, склонённая над чем-то на столе. Возможно, над ноутбуком. Возможно, над альбомом.
Валентина проехала мимо, не снижая скорости.
Но ручку в кармане форменного пиджака она щёлкнула. Щелчок. Пауза. Щелчок.