Первая смена после выходных закончилась в семь. Наталья Петровна пришла принимать дежурство в половине седьмого, а не в восемь, как обычно, – у неё дочь заболела, хотела домой пораньше. Я отдала карты, расписалась в журнале и пошла переодеваться.
В раздевалке пахло кофе и валерьянкой. Катя сидела на скамейке, стягивая бахилы, и что-то бубнила себе под нос про старшую сестру.
– Слава богу, – сказала Катя. – Думала, не доживу до утра. Сердечник в пятой, ты видела его показатели?
– Видела.
– И бабушка в седьмой всю ночь звала мужа. Мужа тридцать лет как нет уже, а она зовёт.
Я расстегнула халат. Руки подрагивали – всегда так после ночи, от кофе и от того, что накапливается внутри и выходит только к утру. В зеркале на дверце шкафчика было моё лицо: сорок семь лет, короткие волосы с медной краской, которая уже отросла у корней на палец, круги под глазами. Ничего нового.
Я натянула свитер, взяла сумку и вышла.
На улице было светло, но солнце ещё не поднялось над крышей поликлиники напротив. Октябрь в нашем Камышине стоял сухой, без дождей, и листья лежали на асфальте твёрдыми коричневыми пластами. Пахло дымом от сжигаемой на газонах листвы. Я застегнула пальто до верхней пуговицы и пошла к воротам.
И у ворот стояла машина.
Серая «Лада Гранта», не новая, с вмятиной на заднем крыле. Номер я не узнала. Я вообще почти не вижу номеров. Но я узнала, кто сидит внутри, сразу, без подготовки, без сомнений – как узнают соседку, которую не видели десять лет.
Олег.
Он сидел на водительском месте, облокотившись на руль, и смотрел в мою сторону. Лицо у него было моложе, чем я помнила, – худее, острее в скулах. Волос на висках седой не было, но по-другому: они будто побурели, как трава в конце августа. Куртка на нём была синяя, с пятном на рукаве.
Я остановилась шагах в пяти от машины. Сумка оттягивала плечо. Катя должна была выйти через минуту – она всегда выходила через минуту после меня, мы обычно шли вместе до автобусной остановки.
Олег открыл дверцу и вышел.
– Ира.
Он сказал это тихо, без интонации, как будто не хотел меня спугнуть. Будто я – кошка, которая может убежать во двор.
Я не ответила. Стояла и смотрела.
– Ира, – повторил он. – Я... мне нужно с тобой поговорить. Пять минут.
За спиной у меня открылась дверь подъезда – это Катя. Я услышала её шаги, потом услышала, как она замолчала, увидев нас. Катя знает всё. Я рассказывала ей про развод ещё когда мы только познакомились – восемь лет назад, когда меня перевели в Камышин из Волгограда. Тогда я много рассказывала.
– Ира, у тебя всё в порядке? – спросила Катя сзади.
– Да, – сказала я не оборачиваясь. – Иди без меня.
– Точно?
– Точно.
Катя прошла мимо, не глядя на Олега. Только слегка задела мою руку пальцами, как бы напоминая: я рядом, если что.
Олег подождал, пока она отойдёт.
– Я могу тебя подвезти, – сказал он. – Или здесь постоим.
– Здесь, – сказала я.
Он кивнул. Сунул руки в карманы куртки. Смотрел куда-то в сторону – на забор, на кусты шиповника, оголившиеся до красных ягод.
– Как ты? – спросил он.
Я засмеялась. Не потому что смешно, а потому что другого не умела в этот момент. Смех получился короткий, сухой.
– Ты приехал из Волгограда, – сказала я, – сел под моими воротами в шесть утра и спрашиваешь, как я?
– Ира...
– Одиннадцать лет, Олег.
Он молчал. Потом сказал:
– Я знаю.
– И что тебе нужно?
Он поднял на меня глаза. И я увидела в них то, что видела тысячу раз за восемнадцать лет нашего брака и ещё несколько раз – в суде, когда мы делили ту двушку на Ленина: что-то среднее между виной и упрямством. Он всегда так смотрел, когда просил. Когда я говорила «нет».
– Можно я зайду? – спросил он. – На полчаса. Чайник поставишь, я скажу и уйду. Больше не появлюсь.
– Нет.
– Ира.
– Нет.
Он кивнул, как будто этого и ждал.
– Тогда я буду стоять здесь, – сказал он. – До вечера. Пока ты не согласишься.
Я пошла прочь. Не бегом – шагом. Мимо автобусной остановки, мимо аптеки, мимо школы номер пять, откуда уже выбегали дети с ранцами за спиной. Автобуса моего не было ещё семь минут, и я решила пройти пешком до следующей остановки – чтобы занять руки, голову, что-нибудь.
Олег за мной не пошёл. Это я проверила через плечо у аптеки. Он стоял у машины и смотрел вслед.
***
Катя написала в мессенджере через десять минут:
«Ира, что это?»
«Бывший муж. Первый раз за все эти годы.»
«Ничего себе. Что ему надо?»
«Не знаю. Не впустила.»
«Правильно.»
Я смотрела на экран, и в животе у меня было тяжело и горячо, как от чая, выпитого залпом. Автобус подошёл. Я села у окна, и только тогда поняла, что забыла в раздевалке свою кружку – любимую, с жёлтым котом, её мне Даша подарила на мой сорокалетний день рождения.
Потом я думала: кружку заберу в следующую смену. Ничего.
На лестничной клетке я встретила Анну Игоревну. Она жила этажом ниже. Семьдесят один год, синяя вязаная кофта с оттянутыми рукавами, очки на верёвочке.
– Ирочка, – сказала она. – Там у ворот машина стоит. Мужчина сидит. Я сверху из окна видела. Не твой ли?
– Мой, – сказала я. Подумала секунду. – То есть бывший.
– Ох, – сказала Анна Игоревна. И больше ничего не сказала. Только посмотрела на меня внимательно – как смотрят врачи, когда уже всё понимают.
– Анна Игоревна, – сказала я, – если он позвонит в мою дверь и я не открою, не открывайте и вы ему. Хорошо?
– Хорошо, Ирочка.
Я поднялась к себе. Разделась в прихожей, поставила пальто на плечики, села на стул у двери и сидела минут десять – не раздеваясь больше, не снимая ботинок. В квартире было тихо. Соседи сверху ещё не проснулись.
Даша жила в Волгограде третий год. Снимала комнату у какой-то знакомой, работала в аптечной сети, училась заочно в медицинском колледже на провизора. Мы созванивались раз в неделю, иногда реже, и она всегда говорила: «Мам, всё нормально». Голос у неё был ровный, спокойный, слегка усталый – как у всех в двадцать четыре года, когда живут одни в большом городе.
Последний раз мы говорили в прошлый четверг. Она сказала, что простудилась, но уже поправляется. Спросила, привезти ли мне на Новый год варенье от Ольги Николаевны из её подъезда. Я сказала: привези.
Я встала, сняла наконец ботинки, поставила чайник. Смотрела, как греется вода, и думала: что могло случиться, чтобы Олег приехал.
Деньги. Может, деньги. Но у меня нет денег. Он это знает. Медсестра в районной больнице, квартира в хрущёвке, зарплата – смешная.
Болезнь. Может, болен. Тогда зачем ко мне? У нас нет общих дел, общих родственников. Мать его умерла ещё до развода. Брат – в Тюмени, мы с ним никогда близко не общались.
Даша. Только Даша.
И я села на табуретку у стола, и в голове у меня было очень холодно и ясно.
Я набрала Дашу. Гудки. Один, два, три, шесть. «Абонент не может ответить, позвоните позже». Я попробовала ещё раз через пять минут – тот же голос. И ещё раз через десять.
В одиннадцать я выпила таблетку валидола, легла на диван и попыталась заснуть. После ночной смены я обычно засыпаю сразу. Сегодня не получалось. Я лежала и смотрела на потолок, где в углу над окном была трещина в штукатурке – я давно собиралась её замазать.
В четверть первого мне написала Даша:
«Мам, прости, была в метро. Всё хорошо? Ты звонила три раза.»
Я смотрела на сообщение и не знала, что ответить. Она в Волгограде, в метро. У меня под воротами больницы сидел её отец, который не видел её с тех пор, как она была подростком. Он что-то знал. Я этого не знала.
Наконец я написала:
«Всё хорошо. Дочка, как ты?»
«Нормально. Работаю. Ты устала после смены? Ложись.»
«Ложусь.»
Я положила телефон на пол рядом с диваном и закрыла глаза. И провалилась, как в яму, – до половины шестого вечера, когда меня разбудил звонок в дверь.
***
У двери стоял Олег. Я поняла это, не спрашивая, – через глазок видно было край его куртки.
– Я сказала нет.
– Ира, я не буду тебя уговаривать. Я просто скажу через дверь, и всё.
Молчание.
– Я ездил в Волгоград в августе.
Я молчала.
– Ира, это про Дашу.
Я открыла.
Он вошёл, огляделся. Квартира моя ему незнакома – мы разводились в Волгограде, я переехала в Камышин уже после, когда больница взяла меня к себе по переводу. Он в этой квартире не был ни разу.
Прихожая – коридор, дальше кухня, справа комната. Всё как у всех.
Я провела его на кухню. Посадила на табурет у окна – дальний, не напротив меня. Он сел, не сняв куртки, как будто не собирался задерживаться. Руки положил на стол – сцепил пальцы, расцепил. На правом мизинце у него был шрам в форме запятой – его поставил сварочный уголёк в девяносто седьмом году, когда он работал на заводе.
– Говори, – сказала я.
– Ты знаешь, что я уехал со Светой в Волгоград после развода, – начал он. Не вопрос, утверждение. Я кивнула. – Мы прожили восемь лет. Три года назад она от меня ушла.
– Это меня не касается.
– Я знаю. Я говорю, чтобы ты понимала, как я там оказался.
Он облизнул губы. Взял со стола солонку – она стояла у сахарницы – и переставил её на другое место. Привычка его. Всегда перекладывал предметы, когда нервничал.
– В августе я зашёл в «Доктора столетия» – аптечную сеть, на улице Маршала Жукова. За таблетками. И увидел за прилавком Дашу.
Я сжала руки под столом.
– Она меня не узнала, – сказал он. – Я похудел, волосы другие, бороду сбрил. Она не видела меня взрослой. Она... красивая, Ира.
Он замолчал. Посмотрел в окно. Там за окном был двор, дерево, и на дереве – последние листья.
– Я заплатил, вышел, постоял на улице. Потом купил кофе в киоске напротив, сел на лавку и ждал. В семь вечера она вышла. У неё был ключ на шнурке на шее. Я пошёл за ней.
– Олег.
– Да. Я знаю, как это звучит.
– Олег, зачем?
– Ира. Она пошла в детский сад. Забрала оттуда ребёнка. Девочку, лет двух. В розовой куртке. И они пошли домой – в дом на Мира, семьдесят два, второй подъезд, третий этаж.
Я смотрела на него. В горле у меня было сухо.
– Это не её ребёнок, – сказала я.
– Её.
– Она сидит с чьим-то.
– Ира. Я ждал ещё час. Никто не пришёл. Они ужинали – я видел в окне. Девочка её называла «мама».
Я встала. Подошла к раковине. Открыла кран, закрыла. Снова открыла.
– Ты говорил с ней?
– Нет.
– Почему?
– Потому что не знал, может, ты в курсе и скрываешь от меня. Я всё-таки её отец.
Я обернулась.
– Не смей, – сказала я. – Не смей сейчас говорить «её отец».
Он замолчал.
Я села обратно. Руки мои снова оказались на столе. Я смотрела на них и не узнавала – сухие, красные от мыла, ногти короткие. Руки медсестры. Руки немолодой женщины.
– Почему ты решил мне сказать?
Он долго молчал. Потом ответил:
– Потому что в сентябре меня положили в кардиологию. Было неважно. Сказали: беречься. А беречься я не умею, Ира, ты же знаешь. Врач сказал, время у меня есть, но немного. И я подумал: нельзя же, чтобы ты не знала. Про внучку.
– Это должно меня разжалобить?
– Нет, Ира. Это должно объяснить, почему я сейчас здесь. Раньше – боялся. А теперь у меня нет времени бояться.
Я смотрела на солонку. Он её уже переставил обратно.
– Уходи, – сказала я.
– Ира.
– Ты сказал то, что хотел. Уходи.
– Подожди, я ещё...
– Нет. Олег. Нет. Уходи.
Он поднялся медленно. У двери остановился.
– Если захочешь поговорить...
– Не захочу.
– Тогда прощай.
Он ушёл.
Я сидела на кухне ещё минут двадцать. Чайник я так и не поставила – он стоял пустой, холодный. За окном темнело – быстро, по-октябрьски, за четверть часа. Загорелись фонари во дворе, и в их свете я увидела, что Олег не уехал. Его «Гранта» стояла у соседнего подъезда, и в кабине горел свет.
***
Я взяла телефон и набрала Дашу.
Она ответила на второй гудок.
– Мам?
– Даш, ты одна?
– Одна. А что?
– У тебя есть ребёнок?
Тишина. Долгая. Я слышала, как у неё на том конце работает телевизор – тихо, что-то вроде новостей.
– Мам.
– Даша, у тебя есть ребёнок?
– Мам, я...
– Просто скажи.
– Есть.
Я закрыла глаза.
– Сколько ей?
– Два года и два месяца.
– Девочка?
– Девочка. Лиза.
Я молчала. Слышала только её дыхание – быстрое, как у человека, который только что бежал.
– Мам, я хотела сказать. Я всё время хотела. Но я боялась, что ты...
– Что я?
– Что ты бросишь всё и приедешь. И будешь надрываться. У тебя же сердце, давление, смены ночные. Мам, я справляюсь сама. У меня Лиза в саду, я работаю, учусь, есть соседка, она сидит, когда мне поздно. Мне не нужна помощь. Мне нужно было, чтобы ты была в порядке. Чтобы у тебя была твоя жизнь.
– Даша.
– Мам, не сердись.
– Я не сержусь.
– Сердишься.
– Нет.
Я открыла глаза. На столе лежала ручка, я не знала, откуда она взялась. Я взяла её и стала катать по клеёнке.
– Дашенька, – сказала я. – Кто отец?
Тишина. Ещё дольше, чем в первый раз.
– Мам, он не важен.
– Он знает?
– Нет. Мам, он был... это был человек на одну зиму. Оказалось, у него семья в другом городе. Я узнала поздно. Не стала его искать.
– Ты решила одна.
– Я решила одна.
Я положила ручку. Подумала, потом спросила:
– Даш, как ты вообще?
И она заплакала. Тихо, не в голос – как плачут, когда знают, что плакать нельзя и всё равно не могут иначе. Я слушала её плач в телефоне, и мне было ясно: за эти два года она ни с кем так не плакала. С подругами – смеялась. С соседкой – говорила «всё хорошо». Со мной – «нормально».
– Мам, – сказала она сквозь слёзы. – Я устала. Я очень устала. Но я справляюсь.
– Я знаю, что ты справляешься.
– Я не хочу, чтобы ты ехала.
– А я поеду.
– Мам.
– Я поеду, Даш. Но не спасать. Познакомиться с внучкой и уехать обратно. А ты сама решишь, когда тебе будет нужно, чтобы я приезжала ещё.
Она плакала и смеялась одновременно.
– Мам.
– Да.
– А как ты узнала?
Я смотрела на окно. Машины Олега уже не было у соседнего подъезда – или я её не видела из кухни, отсюда угол заслонял угол дома.
– Узнала, – сказала я. – Неважно как. Узнала.
Я сидела на кухне до ночи. Не ела, не включала свет – только маленькую лампу над плитой. Тишина в квартире была такая, что я слышала гул холодильника и ещё – как у соседа этажом ниже работает телевизор, что-то военное.
В двенадцатом часу я написала Кате:
«Кать, я в понедельник на смену не приду. Возьмёшь за меня?»
«Конечно. Всё нормально?»
«Да. Еду к дочери.»
«Хорошо.»
Она не спросила больше ничего. За это я её любила – Катя всё понимала без лишних слов. Медсёстры вообще редко переспрашивают: когда человек говорит «еду к дочери», всё и так ясно.
Я собрала маленькую сумку. Две смены белья, кофту, деньги, документы, ключи. Варенье, которое привезла мне в сентябре Ольга Николаевна из Дашиного подъезда, – положила банку сверху, пусть будет. Подумала и добавила тёплый детский свитер, который так и лежал у меня в верхнем ящике комода – покупала когда-то в подарок «на будущее», не зная ещё, для кого.
В половине второго ночи я легла. Спать не хотелось. Я лежала и смотрела, как из окна на противоположную стену спальни падает полоса света от уличного фонаря. Думала о Лизе, которой два года и два месяца. О том, что я видела её фотографию в своей квартире, но думала, что это ребёнок Дашиной подруги. Даша однажды прислала мне фото – у них новогодняя ёлка в детсаду, и в середине маленькая девочка в костюме снежинки. Я спросила: «А это кто?» Даша ответила: «Это Катина дочка, мы вместе водим в сад». Я поверила. Повесила на холодильник.
Оно и сейчас там. Я встала, подошла посмотреть. Девочка в костюме снежинки смотрела на меня с жёлтого магнита. Вокруг глаз у неё были Дашины ресницы – густые, тёмные, слишком взрослые для маленького лица. Я этого не видела раньше. Сейчас видела.
Я вернулась в кровать и заснула.
***
Утром вышла из подъезда в семь пятнадцать. На улице моросил мелкий дождь – впервые за октябрь. Автобус до вокзала шёл в семь сорок, поезд на Волгоград – в девять десять.
И у ворот – у тех же ворот двора, где дорога поворачивает к трассе, – стояла серая «Лада Гранта».
Олег сидел внутри. Дверь с водительской стороны была приоткрыта – он курил, пепел стряхивал в пустой стакан из-под кофе. Увидев меня, он выбросил сигарету и выпрямился.
Я шла прямо. Мимо машины. Сумка была лёгкая. Каблуки на мокром асфальте издавали короткий чистый звук.
Он окликнул меня:
– Ира.
Я не остановилась.
– Ты едешь к ней?
Я остановилась. На расстоянии шагов пяти. Не оборачиваясь.
– Да.
– Скажешь ей... скажешь, что я её люблю?
Я обернулась. Посмотрела на него. Шрам-запятая на мизинце. Седина в волосах – теперь я её увидела, раньше не заметила: у самых корней, будто по́сыпал их пеплом.
– Нет, – сказала я.
– Ира.
– Нет, Олег. Ты ей сам скажи. Езжай в Волгоград. Иди в аптеку на Маршала Жукова. В дом на Мира, семьдесят два. Представься и скажи. У тебя же есть ещё время – ты сам говорил.
– Она меня не простит.
– Может, и не простит. А может, простит. Это теперь не моё дело.
Я хотела пойти дальше, но не пошла. Стояла и смотрела на него. Он сидел в машине, сгорбившись, и лицо у него было – я только сейчас поняла – лицо человека, который боится не смерти, а разговора с дочерью.
– Олег, – сказала я. – Спасибо, что сказал мне про неё.
Он кивнул.
– И больше ко мне не приезжай.
– Понял.
Я пошла.
На остановке автобус уже стоял – горели окна, водитель курил у открытой двери. Я села в предпоследний ряд, у окна. Оттуда мне было видно наш двор. «Гранта» так и стояла у ворот, Олег – внутри.
Автобус тронулся.
На повороте к трассе я перестала видеть двор. Видела только мокрые крыши гаражей, деревья с остатками листьев и серое октябрьское небо, в котором уже размывался дождь.
Я достала телефон. Набрала Дашу.
– Мам?
– Даш, я еду. В девять десять на поезде.
– Мам, ты... я встречу тебя.
– Встретишь.
– Мам.
– Да.
– А как зовут ту женщину, с которой папа уехал тогда?
Я помолчала.
– Светлана. А что?
– Ничего. Просто... я иногда думала, помнишь ли ты её имя.
– Помню.
Она помолчала.
– Мам, Лиза сегодня утром сказала своё первое предложение. «Мама, достань книжку».
– Молодец Лиза.
– Молодец.
Я закрыла глаза. Автобус дребезжал, за окном проходили дома, школа номер пять, поликлиника. Я помнила это всё наизусть – за восемь лет в Камышине каждый угол стал своим. Я знала, что вернусь сюда через неделю, через две, вернусь к смене в реанимации, к Кате, к кружке с жёлтым котом в раздевалке.
Но сейчас я ехала к дочери. В город, где я прожила с Олегом восемнадцать лет, где родила Дашу, где работала в первой городской больнице, где мы ссорились, мирились, делили долги, где я узнала, что у него другая, и где я подала на развод в сорок третьем кабинете районного суда, на втором этаже, с окнами во двор.
Туда, где теперь жила моя дочь и моя внучка, про которую я ничего не знала, потому что Даша боялась меня обременить.
Я открыла глаза. За окном проплыл последний дом Камышина – серый пятиэтажник с вывеской «Автозапчасти». Дальше шло поле, пустое и мокрое, и где-то за ним – трасса.
И я подумала: долго я была уверена, что самое страшное между мной и Олегом – это что он ушёл. А оказалось, самое страшное – что я так устала быть сильной, что моя дочь решила меня пожалеть и нести свою жизнь одна. Одиночество, оказывается, бывает и такое – когда тебя жалеют те, кого ты хотела уберечь.
Я протёрла окно рукавом. Поле за окном тянулось долго, и я ехала по нему, и в груди у меня было тихо.
Автобус остановился на светофоре. Водитель выругался вполголоса. Сзади засмеялась женщина.
Я подумала: надо было забрать кружку из раздевалки. Но потом поправила себя: кружка – это в следующий раз.
Сейчас я ехала к внучке.