Праздничные дни в середине апреля особо значимы для Качи, для Севастополя, да и для всей России.
14 апреля "колыбель российской авиации" отметила 82-ю годовщину освобождения от немецко-фашистских захватчиков.
13 апреля исполнилось 160 лет со Дня Рождения Шефа Императорского военно-воздушного флота России - Великого князя Александра Михайловича Романова.
Сандро (как его называли близкие), внук Императора Николая Первого, двоюродный дядя Императора Николая Второго, родился 1 апреля (по ст.ст.) 1866 г. Он внёс значительный вклад в развитие Севастополя - особенно в сфере увековечивания памяти защитников Первой героической обороны, укрепления Императорского Черноморского флота и создания русской авиации.
Под руководством Александра Михайловича, который возглавлял с 1899 г. Комитет по восстановлению памятников Севастопольской обороны, в городе были построены его главные символы - Памятник затопленным кораблям, Панорама обороны Севастополя, Приморский бульвар, Малахов Курган, был открыт памятник генералу Э.И.Тотлебену, а на Северной стороне благоустроили знаменитое Братское кладбище и в память об успешном переходе русских войск и населения по понтонному мосту построили Храм в честь Вознесения Господня.
Ответственный за строительство памятников и проведение праздничных мероприятий к 50-летнему юбилею Обороны Севастополя Великий князь Александр Михайлович руководил строительством храма, а двумя годами позже - зданием церковно-приходской школы. В организации её деятельности также принимала живое участие супруга князя - родная сестра Императора Николая Второго – Великая княгиня Ксения Романова. По указу Государя школе было присвоено имя «Ксениинская» в честь её Августейшей попечительницы.
Севастополь должен гордиться - вклад города-героя стал одним из самых главных в деле завоевания воздуха. В год 65-летия первого полёта в космос особенно важно помнить о том, что:
Офицерская школа авиации, открытая близ Севастополя, была и есть основа всех ВВС России.
Именно здесь началась история русского космического чуда – с севастопольской офицерской школы авиаторов, созданной в 1910 г. усилиями Великого князя - вице-адмирала, Шефа Императорского военно-воздушного флота.
Именно Великий князь Александр Михайлович был инициатором создания первой военной авиашколы под Севастополем. Он считал делом своей жизни способствовать усилению могущества Российской империи, опорой которой служили армия, морской флот и религия. Став военным моряком, в 1886–1889 гг. Великий князь совершил несколько кругосветных путешествий. После разгрома русского морского флота в войне с Японией он возглавил созданный по его инициативе Особый комитет по восстановлению морского флота на добровольные пожертвования. За несколько лет на собранные комитетом средства было построено девятнадцать крейсеров, четыре подводные лодки.
В январе 1910 г., подводя итоги работы Особого комитета, у которого остались неиспользованными оставшиеся средства, Великий князь предложил для финансирования авиационных начинаний, с одобрения жертвователей, использовать 880 тысяч рублей, собранные по всенародной подписке.
Будущий основатель военной и гражданской авиации России, Великий князь тогда заявил:
Теперь все страны вступили в эру авиации, успехи которой почти не поддаются учёту. Управляемые летательные аппараты несомненно представляют собою новое грозное орудие борьбы в ближайшем будущем... У нас же в России авиация лишь начинает делать первые шаги. Мы должны торопиться, чтобы не оказаться ещё раз уязвленными благодаря неполности нашего вооружения. В будущих войнах не может быть победы без воздушного флота.
Он выступил в печати с призывом к народу жертвовать на создание Добровольного воздушного флота.
Вскоре, в главной газете Военного Ведомства "Русский инвалид" № 26 от 2 февраля 1910 г. был опубликован отчёт о результатах общего собрания Особого комитета по усилению военного флота России на добровольные пожертвования, состоявшемся 30 января 1910 г.
Александр Михайлович тогда подчеркнул:
Слѣдя за поразительными успѣхами полетовъ апаратовъ тяжелѣе воздуха, Я пришелъ къ глубокому убѣжденію, что не въ далекомъ будущемъ та страна, которая первая будетъ обладать воздушнымъ флотомъ, будетъ непобѣдима въ будущей войнѣ. Тогда же Мнѣ пришла мысль предложить комитету обсудить вопросъ о возможности асигновать на воздушный флотъ сумму, предназначенную на постройку подводной лодки. Комитетъ не счелъ себя въ правѣ мѣнять волю жертвователей и остался при первоначальномъ рѣшеніи.
Вамъ извѣстно, что Я обратился ко всѣмъ жертвователямъ съ просьбою высказать свое мнѣніе по этому вопросу. Я слышалъ, что созданіе воздушнаго флота естъ дѣло правительства, что пожертво-
ванія на флотъ шли въ годину войны, когда каждый былъ радъ принести посильную жертву на престолъ отечества. Господа, но развѣ вы считаете, что мы живемъ въ мирное время? Посмотрите на Западъ и Востокъ. Никогда еще такъ лихорадочно не готовились къ войнѣ. Вспомните прошлый годъ. Развѣ мы въ правѣ считать миръ обезпеченнымъ на многіе годы? Горе той странѣ, которая не готовится къ войнѣ, которая не прилагаетъ всѣхъ усилій стать сильнѣе внѣшнихъ враговъ.
Въ данномъ вопросѣ мы всѣ обязаны прійти на помощь правительству; вѣдь у насъ есть свободные 900,000 рублей. Вы скажете, это немного. Да, но это начало. Для флота это капля, для созданія воздушнаго флота это большія деньги. Посмотрите, что отвѣчаютъ на Мое обращеніе: всѣ отвѣты за немнотими исключеніями-за воздушный флотъ; нѣкоторые просятъ открыть подписку, готовы жертвовать.
Слава Богу, русское общество вполнѣ сознаетъ необходимость воздушнаго флота. Нельзя медлить ни минуты. Къ нашему счастью, техника воздушныхъ приборовъ не сложна. Мы можемъ и должны создать ее у себя. Насколько трудно построить флотъ дреднаутовъ въ Россіи, настолько легко создать воздушный флотъ... Я не сомнѣваюсь, что, принявшисъ энергично за созданіе воздушнаго флота, мы не только догонимъ, но и перегонимъ нашихъ сосѣдей.
Предложение было поддержано, и . Для руководства новым начинанием в Особом комитете был создан Отдел воздушного флота, руководителем которого стал он сам.
Военный министр Владимир Александрович Сухомлинов и Великий Князь Николай Николаевич Младший, командующий войсками Гвардии и Петербургского военного округа, были против - они не видели решительно никакого смысла для армии от нового рода войск.
Тем не менее Великий князь продолжал создавать Российские ВВС для подготовки военных лётчиков, в том числе, и на собственные средства.
Севастопольская офицерская школа авиации была торжественно открыта 11 ноября (по ст.ст.) 1910 г. на Куликовом поле (ныне район пр-та Генерала Острякова), а через два года перебазировалась на обширное ровное плато за долиной реки Кача - в Александро-Михайловский лагерь. Правительство выделило тогда авиашколе 1,5 миллиона рублей для приобретения земли под аэродром размером около 7 кв.км, в 20 километрах от Севастополя. Бывший хутор и авиалагерь впоследствии были перееименованы в Качу,а лётная школа получила легендарное название Качинской.
Уже в 1912 г. труды Великого Князя были отмечены в отчете Особого комитета:
Создание воздушного флота бесспорно является историческим подвигом. Без преувеличения можно сказать, что Е.И.В. Великий Князь Александр Михайлович со своими ближайшими сотрудниками по организации воздушного флота положил в России твердое начало русской военной авиации.
В Качинской авиашколе преподавали первый военный лётчик России одессит Михаил Ефимов и автор первого перелёта из Севастополя в Петербург по самому длинному на то время маршруту Дмитрий Андреади. Сюда приезжал показывать свою "мёртвую петлю" Пётр Нестеров, учил выводить самолёт из управляемого штопора Константин Арцеулов.
В Каче были осуществлены первые в мире ночные прыжки с парашютом, здесь проходили испытания и принимали первые свои бои летающие лодки Григоровича. За время Первой мировой войны школа выпустила более 2200 летчиков, заложив основы кадрового потенциала отечественной авиации. Здесь были воспитаны Александр Покрышкин, Амет-Хан Султан, а также лётчики-космонавты Валерий Быковский, Владимир Шаталов, Анатолий Березовой,Виктор Афанасьев и другие.
В Качинской авиашколе учились лётному делу первые женщины — Герои Советского Союза: Полина Осипенко, Валентина Ломако. Они установили пять международных авиационных рекордов среди женщин, а также осуществили первые беспосадочные перелёты.
Севастополь – благородный и благодарный город. Именно Севастопольская Его Императорского Высочества Великого князя Александра Михайловича военная авиационная школа спасла впоследствии жизнь своему основателю. Огромный авторитет в среде военных лётчиков, вклад в создание авиации в России, помогли Великому князю Александру Михайловичу и членам семьи Романовых, находившихся в Крыму после Революции. Они содержались под арестом в имении Дюльбер, их охраной руководил большевик Филипп Задорожный, который лично знал Великого князя по службе в Севастопольской офицерской школе авиации. Задорожный в течение пяти месяцев несколько раз вступал в вооружённый конфликт с Ялтинским Революционным Советом, в котором преобладали анархисты. Именно летчики-качинцы из Севастопольского Совета, в том числе - первый шеф-пилот авиашколы Михаил Ефимов, сделали всё, чтобы сохранить жизнь Великому князю Александру Михайловичу.
Из воспоминаний Великого князя Александра Михайловича:
Мне пришло в голову, что, хотя я и не большевик, однако не мог согласиться со своими родственниками и знакомыми и безоглядно клеймить все, что делается Советами только потому, что это делается Советами. Никто не спорит, они убили трех моих родных братьев, но они также спасли Россию от участи вассала союзников.
Некогда я ненавидел их, и руки у меня чесались добраться до Ленина или Троцкого, но тут я стал узнавать то об одном, то о другом конструктивном шаге московского правительства и ловил себя на том, что шепчу: "Браво!". Как все те христиане, что "ни холодны, ни горячи", я не знал иного способа излечиться от ненависти, кроме как потопить ее в другой, еще более жгучей. Предмет последней мне предложили поляки.
Когда ранней весной 1920-го я увидел заголовки французских газет, возвещавшие о триумфальном шествии Пилсудского по пшеничным полям Малороссии, что-то внутри меня не выдержало, и я забыл про то, что и года не прошло со дня расстрела моих братьев. Я только и думал: "Поляки вот-вот возьмут Киев! Извечные враги России вот-вот отрежут империю от ее западных рубежей!". Я не осмелился выражаться открыто, но, слушая вздорную болтовню беженцев и глядя в их лица, я всей душою желал Красной Армии победы.
Не важно, что я был великий князь. Я был русский офицер, давший клятву защищать Отечество от его врагов. Я был внуком человека, который грозил распахать улицы Варшавы, если поляки еще раз посмеют нарушить единство его империи. Неожиданно на ум пришла фраза того же самого моего предка семидесятидвухлетней давности. Прямо на донесении о "возмутительных действиях" бывшего русского офицера артиллерии Бакунина, который в Саксонии повел толпы немецких революционеров на штурм крепости, император Николай I написал аршинными буквами: "Ура нашим артиллеристам!".
Сходство моей и его реакции поразило меня. То же самое я чувствовал, когда красный командир Буденный разбил легионы Пилсудского и гнал его до самой Варшавы. На сей раз комплименты адресовались русским кавалеристам, но в остальном мало что изменилось со времен моего деда.
— Но вы, кажется, забываете, — возразил мой верный секретарь, — что, помимо прочего, победа Буденного означает конец надеждам Белой Армии в Крыму.
Справедливое его замечание не поколебало моих убеждений. Мне было ясно тогда, неспокойным летом двадцатого года, как ясно и сейчас, в спокойном тридцать третьем, что для достижения решающей победы над поляками Советское правительство сделало все, что обязано было бы сделать любое истинно народное правительство. Какой бы ни казалось иронией, что единство государства Российского приходится защищать участникам III Интернационала, фактом остается то, что с того самого дня Советы вынуждены проводить чисто национальную политику, которая есть не что иное, как многовековая политика, начатая Иваном Грозным, оформленная Петром Великим и достигшая вершины при Николае I: защищать рубежи государства любой ценой и шаг за шагом пробиваться к естественным границам на западе! Сейчас я уверен, что еще мои сыновья увидят тот день, когда придет конец не только нелепой независимости прибалтийских республик, но и Бессарабия с Польшей будут Россией отвоеваны, а картографам придется немало потрудиться над перечерчиванием границ на Дальнем Востоке.
В двадцатые годы я не отваживался заглядывать столь далеко. Тогда я был озабочен сугубо личной проблемой. Я видел, что Советы выходят из затянувшейся гражданской войны победителями. Я слышал, что они все меньше говорят на темы, которые занимали их первых пророков в тихие дни в "Кафе де Лила", и все больше о том, что всегда было жизненно важно для русского народа как единого целого. И я спрашивал себя со всей серьезностью, какой можно было ожидать от человека, лишенного значительного состояния и ставшего свидетелем уничтожения большинства собратьев: "Могу ли я, продукт империи, человек, воспитанный в вере в непогрешимость государства, по-прежнему осуждать нынешних правителей России?"
Ответ был и "да" и "нет". Господин Александр Романов кричал "да". Великий князь Александр говорил "нет". Первому было очевидно горько. Он обожал свои цветущие владения в Крыму и на Кавказе. Ему безумно хотелось еще раз войти в кабинет в своем дворце в С.-Петербурге, где несчетные книжные полки ломились от переплетенных в кожу томов по истории мореплавания и где он мог заполнить вечер приключениями, лелея древнегреческие монеты и вспоминая о тех годах, что ушли у него на их поиски.
К счастью для великого князя, его всегда отделяла от господина Романова некая грань. Обладатель громкого титула, он знал, что ему и ему подобным не полагалось обладать широкими познаниями или упражнять воображение, и поэтому при разрешении нынешнего затруднения он не колебался, поскольку попросту обязан был положиться на свою коллекцию традиций, банальных по сути, но удивительно действенных при принятии решений. Верность родине. Пример предков. Советы равных. Оставаться верным России и следовать примеру предков Романовых, которые никогда не мнили себя больше своей империи, означало допустить, что Советскому правительству следует помогать, не препятствовать его экспериментам и желать успеха в том, в чем Романовы потерпели неудачу.
Оставались еще советы равных. За одним-единственным исключением, они все считали меня сумасшедшим. Как это ни покажется невероятным, я нашел понимание и поддержку в лице одного европейского монарха, известного проницательностью своих суждений.
— Окажись вы в моем положении, — спросил я его напрямик, — позволили бы вы своей личной обиде и жажде мщения заслонить заботу о будущем вашей страны?
Вопрос заинтересовал его. Он все серьезно взвесил и предложил мне перефразировать вопрос.
— Давайте выразим это иначе, — сказал он, словно обращался к совету министров. — Что гуще: кровь или то, что я назвал бы "имперской субстанцией". Что дороже: жизнь ваших родственников или дальнейшее воплощение имперской идеи? Мой вопрос — это ответ на ваш. Если то, что вы любили в России, сводилось единственно к вашей семье, то вы никогда не сможете простить Советы. Но если вам суждено прожить свою жизнь, подобно мне желая сохранения империи, будь то под нынешним знаменем или под красным флагом победившей революции — то зачем колебаться? Почему не найти в себе достаточно мужества и не признать достижения тех, кто сменил вас?
Еще более жаркие дебаты ожидали меня в Клубе Армии и Флота [в США]. Его руководство считало само собой разумеющимся, что я буду проклинать Советскую Россию и предскажу неминуемый крах пятилетнему плану. От этого я отказался. Ничто не претит мне больше, нежели тот спектакль, когда русский изгнанник дает жажде возмездия заглушить свою национальную гордость. В беседе с членами Клуба Армии и Флота я дал понять, что я прежде всего русский и лишь потом великий князь. Я, как мог, описал им неограниченные ресурсы России и сказал, что не сомневаюсь в успешном выполнении пятилетки.
— На это может уйти, — добавил я, — еще год-другой, но если говорить о будущем, то этот план не просто будет выполнен — за ним должен последовать новый план, возможно, десятилетний или даже пятнадцатилетний. Россия больше никогда не опустится до положения мирового отстойника. Ни один царь никогда не смог бы претворить в жизнь столь грандиозную программу, потому что его действия сковывали слишком многие принципы, дипломатические и прочие. Нынешние правители России — реалисты. Они беспринципны — в том смысле, в каком был беспринципен Петр Великий. Они так же беспринципны, как ваши железнодорожные короли полвека назад или ваши банкиры сегодня, с той единственной разницей, что в их случае мы имеем дело с большей человеческой честностью и бескорыстием.
Так получилось, что за столом председателя, прямо рядом со мной, сидел генерал ***, потомок знаменитого железнодорожного магната и член советов правления полсотни корпораций. Когда под звуки весьма нерешительных аплодисментов я закончил, наши глаза встретились.
— Странно слышать такие речи от человека, чьих братьев расстреляли большевики, — сказал он с нескрываемым отвращением.
— Вы совершенно правы, генерал, — ответил я, — но, в конце концов, мы, Романовы, вообще странная семья. Величайший из нас убил собственного сына за то, что тот попытался вмешаться в выполнение его "пятилетнего плана".
Какое-то мгновение он молчал, затем попытался уйти от темы:
— Но что бы вы нам посоветовали предпринять, чтобы оградить себя от этой опасности?
— Честно говоря, не знаю, — сказал я. — Да и потом, генерал, это взгляд с вашей колокольни. Я русский, разве не видите.
Что же до остальных членов Клуба Армии и Флота, то я должен честно признать, что, когда первое потрясение прошло, они обступили меня, жали руку и хвалили за "искренность" и "мужество".
— Знаете, что вы сегодня натворили? — спросил президент клуба, когда я собрался уходить. — Вы сделали из меня почти что большевика..."