Визит к психологу. Зарисовка первая из цикла " В мире людей"
Люди, которые нас окружат. Новости, которые нас волнуют. Устремления, цели, мечты, желания. Случайно услышанные разговоры. Живые истории. Все, что происходит в мире людей, когда уже закончилась первая четверть двадцать первого века.
Зарисовка первая. Психолог.
Мощная челюсть, широченная шея, низкий лоб, стрижка ежиком. Маленькие цепкие глаза. Сейчас они с плохо скрытым раздражением смотрят на меня. Сидящий на стуле передо мной мужчина явно не испытывает ко мне симпатии.
-Слушаю вас, - я выдерживаю этот колючий оценивающий взгляд. Человек будто принимает для себя решение сразу мне втащить или чуть погодя.
- Вот, - он, не сводя с меня взгляда, кивает головой на соседний стул, где скрючившись в три погибели, сидит маленький хрупкий парнишка лет десяти. Ну, может быть, одиннадцати, - пацана своего к вам привел.
- Пацана вижу, - я поворачиваю голову и смотрю на мальчика. Под моим взглядом он съеживается еще сильнее, хоть минуту назад это казалось невозможным. Я возвращаю взгляд на отца, - а зачем привели?
- Жена моя с вами созванивалась, - выдавливает из себя папа. Я ему все больше и больше не нравлюсь, - вы же спортивный психолог?
- Да, - подтверждаю я, - спортивный психолог. А это я так понимаю Егор? Который борец?
- Борец, - мужчина едва сдерживает презрительную усмешку, - пока что одно название, а не борец. Не знаю, может быть, вы ему поможете. Хотя…
Он впивается взглядом в сына. Тот, кажется, вот – вот разрыдается.
- Ясно, - я уже примерно представляю наш будущий диалог, - не оправдывает, значит. А сами вы спортсмен, как я понимаю?
- Правильно понимаете, - его усмешка перевоплощается в довольную улыбку,- вольной борьбой занимался, до КМС дошел. Потом травма и с большим спортом завязал. Так теперь, железо, тренажеры, плаваю. Хотел, чтоб и этот, - улыбка исчезает, - мужиком вырос. А он только стыд один за фамилию.
Глаза мальчика медленно начинают наполняться слезами.
- Ну, давай, - презрительно начинает цедить отец, увидев его состояние, - мамаши рядом нет, никто тебе сопли вытирать не будет. А от меня леща точно получишь, если и здесь меня позорить будешь.
- Егор, - я поворачиваюсь к мальчику и слегка над ним наклоняюсь, - тебя ведь сюда мама отправила?
- Мать, кто же еще, - вместо сына фыркает отец, - я вам так скажу. Сам я не слишком во все эти ваши психологические штуки не верю. Они для баб. И то, для тех баб, которым делать нечего. Кто вот вроде нашей мамы дома сидит и от безделья мается.
- Наталья, ведь так? – снова смотрю на мужа, - она мне звонила.
-Она, - соглашается муж, - я ей сказал, чтобы сама сюда ехала, она почему-то меня отправила.
- Да, - я киваю головой, - это я ее попросил. Чтобы мальчик с отцом приехал.
- Вот как? – он настораживается и снова начинает меня сверлить взглядом, - а с чего так?
- Сейчас все объясню, - я возвращаюсь к сыну, - только уточню кое - что. И да, - смотрю на отца, - пусть он сам отвечает. Все просто. Спрашиваю сына – отвечает сын. Спрашиваю папу – отвечает папа.
-Егор, - стараюсь говорить негромко, - ты вообще знаешь кто я?
Он едва заметно кивает головой.
- Кто?
- Психолог, - шепчет он одними губами.
- А ты уже бывал на приеме у психолога?
Снова осторожный кивок. Будто птичка клюнула зернышко.
- И что вы там делали?
- Рисовали, - он снова шепчет, но чуть громче.
- С мамой?
Кивок.
- А понравилось тебе?
Кивок.
- Я тебя разочарую, - развожу я руки, - рисовать мы с тобой не будем. Но будет тоже интересно. Для начала скажи, как ты думаешь, тебе нужна моя помощь?
Кивок.
- Слушай, - я выпрямляю спину, - а давай все же будем словами общаться. И желательно, чтобы не просто «да» и «нет», а чуть подробней. Мы же люди. Нам язык дали для того, чтобы разговаривать. Договорились?
- Договорились, - так же тихо.
- И чуть громче, - прошу я, - а то у меня очень много сил уходит, чтоб тебя расслышать.
Итак, - делаю паузу, - а какая именно помощь тебе нужна?
Егор впервые поднимает глаза и вопросительно смотрит на папу. Тот уже было начал скучать, но немедленно перехватывает инициативу.
- Боится он на ковер выходить, - в голосе я слышу, какое - то непонятное злорадство,- на соревнования через истерику, да и на тренировке от схваток отлынивает. Ведет себя не по - мужски.
- А как это? По – мужски? – вижу удивленный взгляд и поясняю, - именно в вашем понимании. Мужское поведение это все очень широко и красиво звучит. А вот именно вы, какой смысл в это слово вкладываете? Что главное?
- За себя постоять, - моментально отвечает отец и оживляется. Похоже, оседлал свою любимую тему, - чтоб шпане в подворотне по шее дать, чтоб девушку от хулиганов спасти. Чтоб сразу было видно – с таким связываться опасно. Чтобы уважали.
- Интересные у вас примеры, - отвечаю я, - отчего- то они все с мордобитием связаны. А вот к примеру слово держать или Родину защищать? Чем не мужские поступки?
Он смотрит на меня с легким сожалением. Как на недоразвитого наполовину мужчину. Я в его шкале мужиковатости явно не дотягиваю даже до четверки.
- Это само собой, - наконец произносит он, - мы ж говорим о том, что на первом месте. А это все про слово и про Родину тоже конечно важно.
- Но прежде всего в подворотне по голове дать, - подхватываю я, - а вы, кстати, подворотню давно видели вживую?
- Да какая разница? – он морщится, словно от кислого яблока, - иногда и подворотня не нужна, чтобы по голове получить. Вон, - он поворачивается к сыну, - некоторые и прямо возле подъезда получают. Не отходя от кассы.
И, выждав несколько секунд, презрительно цедит сквозь зубы: - Тюфяк.
Егор вздрагивает, как от удара, и затравленно смотрит на отца и начинает явственно дрожать мелкой дрожью.
- Тюфяк, - подхватывая интонацию, негромко повторяю я. Потом перевожу взгляд на отца и глядя ему прямо в глаза, повторяю еще раз, - тюфяк.
В глазах отца угадываю какую-то смутную тревогу. Невнятную и неяркую. Но определенно тревогу. И еще раз, уже чтобы убедиться в своих ощущениях, повторяю медленно и смачно: - Тюфяк.
Ага. Пошла вода горячая. У папы чуть раздулись ноздри, и руки непроизвольно сжались в кулаки.
Демонстративно от него отворачиваюсь и начинаю разговаривать с сыном. Но боковым зрением отмечаю, что папа нервничает все больше и больше. Несколько раз пытается вклиниться в разговор, но я жестами показываю ему, чтобы он замолк. Жесты самые разные. Ладонь. Указательный палец. Перебираю варианты. Когда я показываю ему кулак, он отчетливо вздрагивает. Вот оно как. Так продолжается примерно час. Беседа ни о чем. С сыном можно вообще не разговаривать. Достаточно посмотреть на то, что за это время происходит с его отцом. И вот вдруг я неожиданно разворачиваюсь к папе и буквально впиваюсь в него взглядом.
- Егор, - на ребенка я не смотрю, целиком сосредоточен на его отце. Ловлю любые самые ничтожные реакции тела.
- Ммм, - выдавливает он из себя.
- Пройди пока в соседнюю комнату. Там как раз карандаши есть. Можешь заняться любимым делом.
- Так стоп, - папа пытается протестовать, - то есть как это в соседнюю комнату?
Взгляд он от меня не отводит. Он же мужик. Настоящий. И эту дуэль взглядов какому-то невзрачному психологу уж точно проиграть не должен. Поэтому и сверлит меня своими очами, словно перед выходом на ковер.
- В соседнюю комнату, - непреклонно повторяю я, - это мой кабинет, моя сессия и мои условия. Вы пришли ко мне с проблемой, и мы ее будем решать теми способами, которые я назначу. Либо можете прямо сейчас отправляться домой. И тюфяка своего забирать.
- Егор, выйди, - буркает отец, и сын молниеносно выскальзывает за дверь.
Пауза. И мы все так же уставились в глаза друг друга.
- Я все же не понимаю, - он медленно начинает закипать,- что это за ерунда? Меня предупреждали, что методы у вас непонятные, но все же…
- Чем он тебя бил? – громко спрашиваю я, а мужчина вздрагивает, словно от удара током и вдруг удивленно произносит, - ремнем своим.
- Офицер? Давно он умер? До рождения внука? В каком возрасте перестал тебя бить? Как он умер? Внезапно? Кто был рядом с ним? Мама твоя жива?
Я задаю вопросы резко и отрывисто. Следующий задаю именно в тот момент, когда мужчина открывает рот, чтобы ответить. И снова, как будто вбиваю гвоздь в доску, громко и с презрением выплевываю из себя: - Тюфяк.
Отец Егора замирает с открытым ртом. Глаза вдруг покрываются поволокой. Тело начинает обмякать. Он буквально расплывается по стулу. Мысли где-то далеко.
- Как тебя называет мама? – тихо спрашиваю я.
- Называла, - машинально поправляет он меня, - ее через год после отца похоронили, - и медленно с удивлением произносит, - Мишенька…
- Мишенька, - повторяю я, - и ведь никто в жизни так тебя больше не называл. Михаил…Миха…Майкл…по отчеству тоже наверняка.… А ведь ты и жене себя запрещаешь так называть. Верно?
Мужик безучастно кивает головой. Он смотрит куда-то вдаль. В измерение, доступное только ему одному. В свое прошлое.
- Быстро ты,- тихо говорю я и подвигаю стул чуть ближе, - тяжко это? Крутым быть постоянно?
Потом набираю воздух в легкие и громко говорю, одновременно хлопая в ладони: - Тюфяк.
Мужчина вскидывает руки, машинально защищая голову. Потом медленно опускает их. Потом опускает голову. Потом у него начинают трястись плечи. Он начинает тихо и горько плакать.
- Сколько помню, столько он меня колотил. Приходил домой со службы и первым делом смотрел в дневник. Бил даже не за двойки. Бил, если в дневнике не было пятерок. Мать на моей памяти вмешалась один раз. Ее он чуть не убил тогда. Зубы выбил. Она из квартиры неделю не выходила. Я всем сказал, что у нее температура. Болеет. После того случая она как будто умом тронулась. Молчала все больше и улыбалась чему-то. Почти не разговаривала. Мы почти всю жизнь в гарнизоне прожили. Даже когда часть расформировали, квартиру за нами оставили. Были сослуживцы – стали соседи. Мы, дети, своим кругом и росли. Из развлечений только спортплощадка. И вот отец мой очень любил смотреть, как и во что мы на ней играем. Летом в футбол, зимой в хоккей. И если я где – то в игре не дотягивал, то дома получал вдвойне. В двенадцать лет отвел меня к своему другу. Тот в Доме Офицеров секцию вольной борьбы вел. И очень строго ему приказал, чтоб меня в три пота гонять. И вот тогда к дневнику мои успехи или неудачи спортивные добавились. Ребята удивлялись, родители их в пример меня ставили. Вот мол, посмотрите на Михаила, он тут не ерундой занимается, у него к спорту серьезное отношение. Им даже в голову не приходило, что я буквально шкуру свою спасаю. На соревнования ездил, так не дай Бог мне, было без золота назад вернуться.
- Тюфяк, - негромко напоминаю я, возвращая его в самое пекло детских страхов.
Он кивает и продолжает: - Тюфяк – это было слово, после которого он ремень из брюк вытаскивал. Он все по полочкам раскладывал перед тем, как начать. За что и почему. А тюфяк – это вроде итоговой оценки. Тюфяк – ремень в работу.
Вместо запланированного часа беседа длится вдвое дольше. Технические моменты, масса самых разных нюансов.
- Слушай, - он вдруг словно просыпается и сморит на стрелки часов, - мы тут с тобой, а у меня там сын один…
- Не один. – успокоительно отвечаю я, - он с мамой. Она вместе с вами приехала. Я попросил ее в той комнате подождать сына, а потом быть свободными. Я уже до вашего приезда знал, что работать буду не с ним, а с тобой.
Самая главная задача, которую ставит перед собой человечество для выживания – это передача опыта будущему поколению. Основная беда, которая сопутствует этой великой цели, состоит в том, что вместе с объективным опытом мы, как правило, передаем своим детям субъективный. Вот к примеру, лес – это место, где растут деревья. Объективно? Вполне. Не ходи в лес – тебя волки съедят. А вот это уже пример, когда мы передаем ребенку свои личные страхи и внутреннюю боль. Наши личные мечты, которые так и остались мечтами. Страхи, которые всю жизнь держали нас взаперти, как в клетке. Мы щедро от души делимся своими комплексами со своими детьми. А они – доверчивые и беззащитные – тепло и открыто полным ртом поглощают этот яд.