*(Записал собственноручно, лёжа на ковре и придерживая осьминога, чтобы тот не сбежал во второй раз. В тексте встречаются звуковые сигналы — прошу читателя отнестись к ним с должным вниманием.)*
**Примечание для читателя:** моё «А!» означает требование информации, «Э-э-э!» — возражение или несогласие, долгий «Ы-ы-ы!» — сигнал тревоги. Остальные звуки пока в стадии разработки, и я не рекомендую их интерпретировать самостоятельно.
---
#### Глава I, в которой читатель знакомится с предметом, достойным сыскной литературы, а также с бабушкой
В жизни каждого человека, даже если этот человек не умеет ни ходить, ни говорить, а только сидит на ковре и перебирает игрушки, наступает минута, когда мироздание даёт трещину. У меня эта минута наступила в среду, после обеда, когда часы на папиной руке показывали без пятнадцати три, а кот Борис только что переместился с подоконника на мою правую ногу, решив, что она представляет собой наилучшую грелку в доме.
Исчезла погремушка.
Я не стану утомлять читателя восторженными описаниями этой погремушки, но если уж речь зашла о предмете, вокруг которого вертится всё дело, я вынужден сказать несколько слов. Это был осьминог. Не живой, конечно — живой осьминог вряд ли стал бы терпеть, чтобы его трясли ради извлечения звука, похожего на одобрительное «угу». Он был сделан из пластика приятного, неядовитого оттенка, напоминающего морскую волну в тот момент, когда море только собирается штормить, но ещё не решило. Восемь его щупалец имели каждая свою фактуру: одна шуршала, вторая пищала, третья издавала тот самый звук «угу», который я так ценил за его деловую краткость. Остальные пять служили для красоты и для того, чтобы осьминог не выглядел слишком серьёзным.
Я получил эту погремушку в подарок от бабушки **Ядвиги** — женщины с характером, которая не признавала пустых игрушек и считала, что даже пластиковый осьминог должен приносить практическую пользу. Бабушка живёт в другом городе, но навещает нас раз в месяц, и каждый её визит сопровождается запахом пирогов, ворчанием на папину рассеянность и обязательным дарением чего-нибудь полезного. В прошлый раз она привезла мне погремушку и сказала: «Вот, внук, учись держать предметы крепко — это тебе в жизни пригодится». Я запомнил её слова.
Осьминог идеально ложился в мою ладонь — не слишком широкую, но уже достаточно крепкую, чтобы держать предмет с чувством собственного достоинства. И вот этого-то помощника я лишился.
Он лежал справа от меня, на расстоянии, которое я измерял в «вытянутых руках младенца» — единицах, не признанных международной системой, но в данном случае весьма точных. Я потряс его для проверки, услышал «угу» и положил обратно. Затем я отвлёкся на кота, который начал массировать мою ногу лапами, выпуская и втягивая когти с регулярностью хорошего физиотерапевта. Прошло, я полагаю, минуты три или четыре. Когда я вернулся взглядом на место, где лежал осьминог, там была пустота.
Пустота, надо сказать, выглядела зловеще. На ковре, в ворсе которого я успел изучить каждую завитушку, образовалась впадинка — та самая, которую оставил осьминог своим весом. Она смотрела на меня как раскрытый рот, который хочет сказать: «Его нет, ищи сам».
Я человек спокойный. Я не стал кричать и биться головой о ковёр, хотя многие на моём месте пришли бы в отчаяние. Вместо этого я лёг на спину, уставился в потолок и начал рассуждать.
---
#### Глава II, в которой автор организует следственный штаб, наносит на карту места преступления и впервые чует запах улики
Первое, что делает опытный сыщик, — это осматривает место происшествия. Я, как сыщик хоть и молодой, но уже испытавший превратности судьбы (например, неудачную попытку съесть кашу без помощи ложки), знал это правило назубок. Правда, я не мог встать и пройтись по комнате, потому что мои ноги ещё не пришли к соглашению с понятием «вертикальное положение». Но я мог вертеть головой. И я вертел.
Комната, в которой я живу, — это не просто комната. Это оперативный полигон. На ковре, покрывающем большую часть пола, я различал каждый участок: «Жёлтый диван», который служил папе местом для послеобеденного сна; «Кресло-качалка», откуда мама управляла процессом моего кормления; «Подоконник» — нейтральная зона, которую контролировал кот Борис и на которой он вёл свои кошачьи переговоры с мухами за окном; и «Зону свободной игры» — мою территорию, где я имел право разбрасывать игрушки в любом порядке.
В момент исчезновения в комнате находились следующие объекты и субъекты:
1. Я, Потапыч, в серо-голубом комбинезоне с тремя пуговицами (опять три — я фиксирую такие совпадения, но сейчас не об этом).
2. Кот Борис, трёхцветный, с недостающим клыком и с видом человека, который только что получил наследство и не знает, как его потратить.
3. Папин рюкзак, чёрный, потёртый, с карманами всех размеров — от маленького, куда едва влезает зажигалка, до огромного, где папа носит чертежи тоннелей.
4. Папина синяя сумка с надписью «Метрострой», стоявшая в углу у стула. Я не придал ей значения в первые минуты, потому что она была закрыта и стояла в тени, а мой взгляд, признаюсь, сфокусировался на рюкзаке — он казался более доступным для обыска.
5. Мамина чашка с недопитым чаем, стоявшая на подлокотнике кресла — вечный свидетель её коротких перерывов между кастрюлями.
Мамы в комнате не было — она варила суп на кухне, и оттуда доносились ритмичные звуки помешивания ложкой. Я слышал их трижды. Трижды! Число три опять давало о себе знать, но сейчас меня занимала более насущная проблема.
Я мысленно восстановил хронологию.
**14:32** — я в последний раз трясу осьминога. Он издаёт «угу». Я кладу его справа от себя.
**14:33** — кот Борис перебирается с подоконника на мою ногу. Это отвлекающий манёвр? Возможно.
**14:34** — папа входит в комнату, берёт рюкзак, роется в нём, бормочет что-то про «ключи где-то здесь», зевает и выходит.
**14:35** — я смотрю на кота. Кот смотрит на меня.
**14:36** — папины часы издают сигнал. Я отвлекаюсь на звук.
**14:37** — я поворачиваю голову к месту, где лежал осьминог. Его нет.
Между 14:34 и 14:37 произошло нечто. Папа вышел из комнаты в 14:34, а исчезновение я обнаружил в 14:37. В эти три минуты (опять три!) в комнате оставались только я и кот. Следовательно, круг подозреваемых сужался до двух имён: Борис или я сам. Но я себя не подозревал, потому что я знаю свои руки — они не брали погремушку. Оставался Борис.
И тут я вспомнил об одной важной детали, которая до этого момента лежала в моей памяти как невостребованная улика. Вчера бабушка гостила у нас и, по своему обыкновению, привезла целый пакет гостинцев. Среди них была банка кильки в томате — той самой, остро пахнущей, от которой даже стены в кухне морщатся. Бабушка любила эту кильку, хотя мама каждый раз говорила, что «от неё потом три дня проветривать приходится». Я тогда сидел в своём стульчике для кормления и с интересом наблюдал, как бабушка открывает банку. Осьминог, который, как назло, всегда был при мне, выскользнул из моей неуклюжей руки и плюхнулся прямо в эту самую банку. Булькнуло так, что даже кот Борис, дремавший на подоконнике, открыл один глаз.
Бабушка охнула, выудила осьминога двумя пальцами, подержала его над раковиной, давая стечь томатному соку, и сказала: «Ну вот, теперь внук будет пахнуть рыбным отделом гастронома». Мама тут же вымыла погремушку с мылом, да не один раз, а трижды — я считал. Но запах, как выразилась бабушка, «въелся в пластик на молекулярном уровне и выветрится не раньше, чем в Москве построят новое метро». Я принюхался к тому месту, где лежала погремушка. Ковёр пах нейтрально — шерстью и пылью. Но моя собственная рука, которой я держал осьминога за минуту до исчезновения, сохранила слабый, едва уловимый аромат кильки. А Борис вчера получил от бабушки целую кильку — за красивые глаза, как выразилась бабушка. Я сам видел, как он сграбастал её лапой, съел, облизнулся и долго сидел на подоконнике с таким выражением, будто только что посетил ресторан с мишленовской звездой.
Значит, у кота был мотив: рыбный запах погремушки мог привлечь его внимание. И возможность: он сидел на моей ноге и мог незаметно схватить игрушку, пока я отвлёкся на папины часы. А то, что Борис не отличался особой чистоплотностью и уже не раз попадался на краже колбасы со стола, только укрепляло мои подозрения.
Я посмотрел на Бориса долгим, изучающим взглядом. Кот посмотрел на меня. В его глазах была та бездна, которая, по словам поэтов, смотрит на тебя, когда ты смотришь в неё. Но в этой бездне мне почудилось что-то ещё: удовлетворение. Или, может быть, насмешка. Коты редко выдают свои эмоции напрямую; они предпочитают действовать через подтекст, как дипломаты на переговорах, только с более пушистым хвостом.
— А! — сказал я строго. — Э-э-э.
Кот зевнул, демонстрируя розовую пасть с дырой на месте клыка (потерял в драке, как рассказывал папа, с рыжим котом из соседнего двора — проиграл, потому что отвлёкся на пролетающую муху), и медленно отвернулся к окну. Этот жест не оставлял сомнений: он знает, но не скажет. Или он не знает, но делает вид, что знает, чтобы казаться важнее. В любом случае, он вёл себя как свидетель, который нанял адвоката и решил не давать показаний, даже под страхом лишения любимой лежанки на батарее.
Я решил действовать методом вещественных доказательств.
---
#### Глава III, в которой автор проводит обыск и сталкивается с несовершенством собственной наблюдательности
Я издал долгий «Ы-ы-ы!» — сигнал тревоги и одновременно призыв о помощи. Мама пришла с кухни, вытирая руки о фартук, на котором было вышито что-то про «Лучшую маму на свете» — подарок папы на Восьмое марта, который мама носила с видом человека, смирившегося с судьбой, но в глубине души, я уверен, лелеяла надежду, что когда-нибудь он подарит ей что-то более практичное, например, новую сковородку.
— Что, Потапыч? — спросила она. — Скучно? Живот болит?
Она подняла меня, и я немедленно развернул голову в сторону папиного рюкзака. Рюкзак стоял у дивана, раскрытый, как рот удивлённого человека. Мама подошла к нему по моему безмолвному указанию — она уже привыкла, что иногда я тыкаю головой в нужном направлении, и это значит «проверь там». Я заглянул в рюкзак. Там лежали: старый чек из супермаркета, на котором можно было разобрать «гречк» и «молоко»; три ручки, из которых ни одна не писала (папа коллекционировал их с упорством, достойным лучшего применения); флешка, сделанная в форме канцелярской скрепки, что всегда казалось мне неудачной шуткой дизайнера; и пачка влажных салфеток, засохших до состояния наждачной бумаги. Осьминога не было.
Я вздохнул. Вздох младенца — это не просто выдох. Это целое высказывание, содержащее в себе разочарование, смирение и лёгкую досаду на несовершенство мира. Мама восприняла его как «хочу обратно на ковёр» и опустила меня.
Теперь я был вынужден провести наземное обследование. Я встал на четвереньки — поза, которая позволяла мне перемещаться со скоростью улитки, но с достоинством члена парламента. Я обполз диван. Заглянул под него. Там было темно и пыльно, и я увидел только старую конфету в обёртке, которая, видимо, укатилась туда ещё до моего рождения, и одинокий носок — явно папин, потому что второй я потом обнаружил в другом конце комнаты. Погремушки не было.
Я обполз кресло. Там лежала забытая мамина заколка и пуговица, которую я принял за вещественное доказательство, но потом понял, что пуговица — от папиной рубашки, и она оторвалась ещё в прошлом месяце, когда папа пытался самостоятельно пришить другую и в результате пришил карман к рукаву. Ничего, что указывало бы на осьминога.
Я добрался до подоконника. Борис сидел на нём и наблюдал за моими передвижениями с высоты, которая в кошачьей иерархии считается неприступной. Я потянул его за хвост — не больно, а скорее для привлечения внимания. Борис дёрнул хвостом, спрыгнул на пол и, не торопясь, направился к дивану. Он залез под диван — туда, где я уже был, — пошевелился, вылез и уставился на меня с выражением «ну что, убедился?». Под диваном ничего не было. Он это демонстрировал с видом оскорблённой невинности, который у котов получается лучше, чем у любого оперного певца.
Тогда я вспомнил о синей сумке в углу. Она стояла закрытая, и я не мог до неё добраться самостоятельно, потому что она находилась за пределами моей ползательной досягаемости. Я снова издал «Ы-ы-ы!» и указал головой в её сторону. Мама, которая уже вернулась на кухню, не услышала. Я повторил сигнал громче. На этот раз пришёл папа — он как раз вернулся с работы и переодевался в спальне, судя по звукам, пытаясь одновременно надеть две разные носки, что было его любимым утренним (и вечерним) ритуалом.
— Чего орём? — спросил папа, нагибаясь надо мной. В его бороде застряла крошка от сушки — тайной, которую, как он полагал, мама не видела.
Я указал на синюю сумку. Папа посмотрел на неё, потом на меня, потом на Бориса, который сидел на подоконнике с видом свидетеля, уставшего от допросов, и, кажется, обдумывал, не подать ли на меня в суд за клевету.
— Там нет твоей игрушки, — сказал папа. — Я эту сумку сегодня на работу брал, в ней чертежи и флешки. И ещё полбутерброда, который я забыл съесть, но это неважно.
Он для убедительности открыл сумку и показал мне содержимое. Там действительно были бумаги, карандаши и какие-то металлические штучки. Погремушки не было. Я почувствовал, что загоняю себя в тупик. Улики — рыбный запах — были, но они не вели к конкретному месту. Свидетели — Борис и папа — молчали или давали ложные показания. Я лёг на живот и положил голову на руки. Расследование зашло в глухой переулок, и даже воображаемый детективный значок на моём воображаемом пиджаке потускнел от расстройства.
---
#### Глава IV, в которой истина обнаруживается в самом неожиданном месте, а автор делает важный вывод о человеческой природе
К вечеру, когда за окном зажглись фонари и на кухне запахло жареной картошкой, папа сел на диван и начал разбирать свою рабочую сумку — ту самую, синюю, с надписью «Метрострой». Я следил за ним из своего кресла-качалки, куда меня посадила мама, потому что на ковре я уже устал лежать и начал подозревать, что ковёр специально делает вид, что ему всё равно, хотя на самом деле он переживал за судьбу осьминога не меньше моего.
Папа выкладывал на диван чертежи, флешки, какой-то прибор, похожий на большой компас, и вдруг замер. Он полез в боковой карман — тот самый, который я не мог проверить, когда он открывал сумку днём, потому что карман был сбоку и я смотрел сверху, а мой обзор загораживала собственная рука, которую я ещё не научился контролировать в полной мере. Папа расстегнул молнию, засунул руку и извлёк оттуда моего осьминога.
Погремушка была цела. Осьминог улыбался своей загадочной улыбкой, как будто всё это время знал, где находится, но не мог подать голос, потому что его заперли в боковом кармане — в компании с каким-то старым чеком и, кажется, засохшей жвачкой. Папа виновато потряс её, раздалось родное «угу», и он сказал:
— Вот, нашёл. Прости, Потапыч. Я вчера хотел коллегам показать — смешная игрушка, они бы оценили. Положил в боковой карман, чтобы не забыть, и… забыл. А сегодня надел другую куртку, и сумка осталась стоять. Память у меня, знаешь, как решето. Мама мне уже сто раз говорила записывать, но я вечно забываю, куда положил ручку.
Я смотрел на осьминога, и во мне боролись два чувства. Одно — это радость возвращения, то чистое, незамутнённое счастье, которое не требует объяснений и которое знакомо каждому, кто когда-либо терял и находил любимую вещь. Второе — это профессиональная досада сыщика, который потратил целый день на расследование, обвинил невиновного кота, провёл обыск не в том месте и упустил из виду главного подозреваемого — человеческую рассеянность. А также то, что я, как выяснилось, не умею различать «карман, который я проверил» и «карман, который я проверил, но не до конца». Геометрия пространства — мой слабый предмет.
Второе чувство, надо признать, было сильнее. Но я подавил его ради первого. В конце концов, я человек или не человек? Я протянул руки, мама дала мне осьминога, и я сжал его с такой силой, будто боялся, что он снова исчезнет. Он издал «угу», и это «угу» прозвучало как: «Ну вот, я же говорил, что всё будет хорошо. Просто надо было подождать и не вешать всех собак на кота». Мама, кстати, тут же отобрала у папы осьминога и унесла его мыть — «потому что в сумке грязь, Саша, ты что, не понимаешь?». Я не возражал. Чистота — это тоже часть порядка, а порядок я уважаю. Даже если этот порядок был восстановлен с большим опозданием и после ложного обвинения невинного кота.
---
#### Глава V, в которой автор воздаёт должное невиновному, компенсирует моральный ущерб и извлекает уроки на будущее
Борис сидел на подоконнике, и его поза выражала глубокую, всеобъемлющую обиду. Он сидел ко мне спиной, уши были прижаты, хвост лежал неподвидно, как сосиска на тарелке, которую забыли съесть. Я понял: я должен загладить свою вину. Кот был невиновен, а я, поддавшись паранойе и улике с рыбным запахом, заподозрил его в преступлении, которого он не совершал. Это было несправедливо. А справедливость, как я уже начинал понимать, — это не просто красивое слово. Это то, на чём держится мир, особенно когда в этом мире есть коты, которые умеют обижаться так, что даже стены начинают чувствовать себя виноватыми.
Я посмотрел на папу. Папа как раз открыл пакет с сушками — теми самыми, которые он прятал от мамы, но мама всегда знала, где они лежат, и делала вид, что не знает, потому что у папы и так мало радостей в жизни. Я издал требовательный звук «А!» и указал на сушку. Папа удивился.
— Потапыч, ты же ещё не жуёшь сушки, — сказал он. — У тебя зубов пока что кот наплакал, да и тех два.
Я издал звук погромче и указал на Бориса. Папа понял. Он отломил маленький кусочек от сушки, положил его на подоконник рядом с котом. Борис некоторое время смотрел на сушку с видом оскорблённого достоинства, но потом, видимо, решил, что достоинство — это хорошо, а сушка — это тоже хорошо, и сушка сейчас важнее. Он взял её зубами, спрыгнул на пол и, проходя мимо меня, бросил короткий взгляд, который я истолковал как: «Компенсация принята. Но в следующий раз проверяй все карманы. И не нюхай всё подряд. И вообще, купи себе блокнот для записей, как у настоящих сыщиков».
Я кивнул. Он был прав.
Через некоторое время пришла бабушка — она заглянула на огонёк, потому что забыла у нас свой платок (в который, кстати, была завёрнута та самая банка с килькой, но это уже другая история). Узнав о пропаже и находке, она хмыкнула и сказала:
— Внук, запомни: если что-то пропало, ищи не там, где темно, а там, где тот, кто мог взять, обычно кладёт вещи. У твоего отца вещи всегда в карманах. И в боковых — особенно. А ещё — никогда не обвиняй кота, пока не проверишь все карманы хотя бы три раза. Котов вообще лучше не обвинять, они злопамятные.
Я мысленно записал это в свой сыскной справочник, который пока существовал только в моей голове, но в будущем обещал стать толстым-пре толстым.
---
#### Эпилог, в котором автор делится житейской мудростью, объявляет об открытии нового предприятия и благодарит бабушку
Из этой истории я извлёк несколько уроков, которые, надеюсь, пригодятся мне в жизни.
**Урок первый.** Не спешите обвинять тех, кто кажется подозрительным. Кот Борис не крал погремушку; он просто сидел на моей ноге, потому что ему было тепло и удобно. Рыбный запах был уликой, но не доказательством. Доказательство нашлось в боковом кармане. А также в том, что коты, вообще-то, не едят пластик, даже если он пахнет килькой. Это я упустил из виду в пылу расследования.
**Урок второй.** Всегда проверяйте все карманы. Даже те, которые кажутся слишком маленькими для погремушки. Даже те, которые находятся сбоку. Даже те, которые принадлежат человеку, который вчера собирался показать игрушку коллегам и забыл. Человеческая память — это ненадёжный инструмент, гораздо менее надёжный, чем моя, младенческая, которая ещё не засорена налогами, сроками кредитов и рецептами оливье.
**Урок третий.** Если вы ошиблись — признайте ошибку и загладьте вину. Кусочек сушки в моём случае оказался достаточной компенсацией, но в будущем, возможно, потребуются более серьёзные жесты. Например, два кусочка. Или, если кот особенно обижен, целая сушка.
**Урок четвёртый.** Иногда виноват не злой умысел, а обычная человеческая рассеянность. Папа не хотел красть мою погремушку. Он просто положил её в сумку, потому что она ему понравилась, и забыл вынуть. Это не преступление, это некомпетентность. Но с некомпетентностью, как и с преступлением, нужно бороться — терпением, напоминаниями и, возможно, системой учёта предметов. Я уже обдумываю проект электронного чипа для всех папиных карманов.
**Урок пятый, который я запомнил от бабушки.** Ищи не там, где темно, а там, куда тот, кто мог взять, обычно кладёт вещи. Это называется «знание привычек фигуранта». В следующий раз я начну обыск с папиных карманов. И не закончу, пока не перетрясу каждый.
**Урок шестой, подсказанный котом Борисом.** Никогда не недооценивай кошачью обиду. Она может длиться дольше, чем строительство нового метро.
Я решил, что когда научусь говорить, открою «Бюро находок Потапыча». Буду принимать заявки от других младенцев на пропавшие соски, погремушки и любимые пледы. Буду вести реестр утерянных вещей. Буду допрашивать котов и рассеянных пап. И за каждую найденную вещь брать скромное вознаграждение — например, право первым потрясти найденной погремушкой. Потому что справедливость, как и хороший бизнес, должна быть взаимовыгодной.
А ещё я напишу благодарственное письмо бабушке. Без её кильки, которая оставила тот самый уликовый запах, я, возможно, никогда бы не обратил внимания на важность обоняния в сыскном деле. И без её совета про карманы я бы ещё долго ломал голову, а Борис продолжал бы сидеть ко мне спиной и демонстративно облизываться.
Но пока я не научился ни писать, ни говорить, я буду лежать на ковре, сжимать в руке осьминога и слушать, как мама говорит папе:
— Ты бы хоть вещи на место клал.
— Так я же положил, — отвечает папа. — В сумку.
— Не в ту сумку, — вздыхает мама.
Бабушка, которая сидит на кухне и пьёт чай, добавляет:
— Саша, ты бы ещё в ботинок её положил. Тогда бы внук до утра искал. И, между прочим, килька моя была отличная. Жалко, что осьминог в ней искупался.
Папа виновато молчит. Я молчу тоже. Но про себя улыбаюсь. Потому что теперь я знаю, что в следующий раз, когда что-то исчезнет, я проверю не только рюкзак и синюю сумку, но и куртку, и карман на папиных штанах, и даже ботинки — хотя погремушка в ботинок вряд ли поместится, но осторожность никогда не помешает. А ещё я проверю кота. Не потому, что я его подозреваю, а потому, что он, обидевшись, может спрятать что-нибудь назло. Коты — они такие.
Осьминог издаёт «угу», и я чувствую, что он согласен со мной.
Бабушка ставит чашку на блюдце и говорит:
— Хороший у меня внук, Александра. Сыщик растёт. Настоящий, с нюхом. Даже если этот нюх пока что на кильку.
Мама смеётся. А я делаю мысленную пометку: добавить в план расследования пункт «проверить обувь». И закупить дополнительную партию сушек для непредвиденных компенсаций — котам и, возможно, бабушкам. Потому что бабушка тоже любит сушки, хотя и говорит, что они «для внука, а не для старых костей».
*(Из архива Потапыча, дело №2, лист 7. Примечание: дело закрыто. Осьминог возвращён владельцу. Кот Борис получил компенсацию. Бабушка отмечена в графе «ценные источники информации». Следующее дело — по заявлению о пропавшем носке. Заявитель — папа. Носки, судя по всему, исчезают в стиральной машине, но это уже совсем другая история, и она будет рассмотрена в особом порядке.)*