Сорок лет прошло со дня Чернобыльской трагедии. И снова возникает вопрос: каковы причины, что привели к аварии? И все ли сделано, делается, чтобы подобное не повторилось?
За эти годы был проведен глубочайший анализ происшедшего - и внутри страны, и зарубежными специалистами. Разработаны и внедрены мероприятия, позволяющие утверждать, что события, подобные чернобыльской катастрофе, исключены. Институт атомной энергии имени Курчатова (теперь это НИЦ "Курчатовский институт"), НИКИЭТ и другие организации этими вопросами плотно занимались.
Но хотелось бы вернуться к первопричинам произошедшего, так как их четкое понимание - залог продвижения вперед.
Уже в 1986 году, выступая на заседании Политбюро при разборе чернобыльской трагедии, Николай Иванович Рыжков, глава советского правительства, сказал, может быть, не осознавая это до конца, что мы "шли к чернобыльской аварии".
Читайте "Российскую газету" в Max - подписаться
А сегодня вновь говорят, что авария случилась "вследствие маловероятного сочетания последовательных событий, сопровождавшихся ошибками эксплуатационного персонала, приведшими реактор в нерегламентированное (неустойчивое) состояние, в котором проявились недостатки конструкции реакторной установки".
Читайте также:
Рыжков: Почему мы не могли сказать людям правду о Чернобыле в первый день
Витиевато, и с явным уклоном кого-то и за что-то оправдать.
Плата за самоуверенность
Во-первых, это были не ошибки, а осознанные действия персонала, считавшего, что отклонение от регламента (требование иметь не менее пятнадцати стержней СУЗ в активной зоне) вполне допустимо и безопасно.
Научный сотрудник Института атомной энергии Федуленко Владимир Матвеевич, стоявший у истоков создания реакторов РБМК и участвовавший в работе первой комиссии по анализу причин аварии на ЧАЭС (с 27 апреля 1986 года он там находился), в своих публикациях утверждает, что и ранее на Чернобыльской станции проводились работы с нарушением регламента - во исполнение требований диспетчера по повышению мощности.
Недостатки конструкции реактора были известны задолго до аварии
До поры до времени просто везло. Но они, по выражению Федуленко, "сидели на пороховой бочке с факелом в руке". При таком положении дел авария "не маловероятна", а обязательно должна произойти. Вопрос во времени - сегодня, завтра, послезавтра или на пятидесятый день.
Надо также отметить общую самоуспокоенность и разработчиков реактора, и эксплуатационного персонала. Уверяли себя и друг друга в том, что реакторы РБМК надежны. Говорили так, что их можно размещать хоть на Красной площади.
И не случайно в первые часы (и даже дни!) не могли понять, что же произошло с реактором в ночь на 26 апреля. Заливали его водой, сбрасывали песок, глину, свинец, другие материалы, охлаждали азотом, подводили охлаждающую плиту под реактор для перехвата расплавленной массы урана весом 200 тонн…
А на самом деле он взорвался 26 апреля, расплавил и выбросил разрушенную зону из шахты реактора и прекратил свое существование (догорал графит, растекалась лава по помещениям). Куски графита находили на расстоянии до полутора километров от реактора, на крыше третьего блока и в других местах.
Читайте также:
Академию наук и Курчатовский институт полвека назад связал своим авторитетом Анатолий Александров
Второе, и не менее важное: недостатки конструкции реактора были известны задолго до аварии. Тот же Владимир Федуленко отмечает, что "нащупали положительный паровой коэффициент реактивности при замене воды паром, звучали робкие предложения по его проверке в эксперименте". Но такие предложения были реализованы… лишь после аварии на ЧАЭС, осенью 1986 года, и показали недопустимую величину. Что, собственно, и вызвало взрывной эффект - разгон реактора на мгновенных нейтронах.
Амбиции взыграли
И - третье. В промышленных реакторах по наработке плутония (они использовались на предприятиях Минсредмаша и стали прототипом РБМК) было записано и реализовано требование, что стержни аварийной защиты должны останавливать реактор за 2-3 секунды под собственным весом. В реакторах чернобыльского типа отошли от этого правила, и время срабатывания АЗ увеличилось до 15 секунд, что заведомо не обеспечивало безопасность.
Вина эксплуатационного персонала в аварии была. Но, если бы реактор был вполне добротно сконструирован, трагедии бы не произошло даже при нарушении регламента
За несколько лет до аварии проводились эксперименты со стержнями СУЗ (система управления и защиты) на Чернобыльской атомной станции и на Игналинской АЭС в Литве - там работали более мощные реакторы РБМК-1500. Результаты показали, что при сбросе группы стержней с верхнего положения возникает кратковременный всплеск реактивности и мощности. Были приняты решения о переделке стержней СУЗ, но к моменту аварии и эти меры не были реализованы.
Со стороны научного руководителя (Институт атомной энергии имени Курчатова) было письмо в адрес главного конструктора РБМК (московский НИКИЭТ), где обращали внимание на эту особенность - читай опасность. Но, как говорил в беседе со мной академик Анатолий Петрович Александров, руководство НИКИЭТ не очень прислушалось к этим рекомендациям - взыграли амбиции.
Считаю, что сегодня, когда мы переходим к проектированию более сложных энергетических систем, вопрос о роли научного руководства и взаимоотношений с главным конструктором установки приобретает особое значение. Конечно, была вина эксплуатационного персонала в аварии. Но, если бы реактор был вполне добротно сконструирован, трагедии бы не произошло даже при нарушении регламента.
Уповать только на строгое выполнение регламента, хотя надо этого требовать, нельзя. Людям свойственно и ошибаться, и нарушать по разным причинам требования безопасности. В воспоминаниях директора и главного конструктора НИКИЭТ академика Н. А. Доллежаля говорится о необходимости создать такую безошибочную систему, которая автоматически не исполняла бы команды, которые дает оператор вне правил эксплуатации и регламента. Очень верная мысль.
Анализируя аварию на ЧАЭС, один из ведущих научных сотрудников Института атомной энергии А. Л. Крамеров, занимавшийся разработкой канальных водографитовых реакторов, отмечал, что у этих проектов просто "не было времени для системной, длительной отработки НИОКР, для прототипов" и т. д.
Заповеди Харитона
В течение нескольких десятилетий мне посчастливилось работать с выдающимся ученым - академиком Харитоном Юлием Борисовичем, создателем ядерного оружия. Он неоднократно своим примером показывал, как надо вести дела в такой потенциально опасной отрасли, как атомная. Назову лишь некоторые из его жизненных принципов.
Высочайшая ответственность. "В нашем деле нет мелочей", - не уставал напоминать Юлий Борисович. А знать надо в десять раз больше, чем требуется в данное время.
Не доверять, а проверять. Нормой, правилом должны быть обязательная экспертиза, свободное обсуждение научных проблем на НТС. А когда возникает проблема, разбираться с ней надо досконально, до полной ясности.
Еще одна безусловная норма - учет других мнений и уважение к тем, кто их высказывает. В спорных случаях - обращение к первоисточникам: опытам, отчетам, их исполнителям.
Академика Харитона отличала огромная личная трудоспособность - он перелопачивал "горы" научно-технической продукции. А вершиной всему - его государственный подход к решению встающих задач…
Конечно, атомная энергия - это будущее человечества. Но она, эта энергия, потенциально опасна всегда. Наша задача - сделать ее приемлемо безопасной и направить во благо людей. Для этого и декларирован переход на качественно новый уровень атомной энергетики: от АЭС на тепловых нейтронах - к "быстрым" реакторам, к замыканию топливного цикла и воспроизводству ядерного топлива в таком "круговороте", с кратным сокращением количества отходов.
Цели, безусловно, благие, и я их разделяю. А для тех, кто работает в атомной сфере и принимает сегодня решения, хотел бы напомнить и привести слова из обращения Юлия Борисовича Харитона в конце своей жизни в Мемориальный комитет Роберта Оппенгеймера. В канун 40-летия чернобыльской катастрофы лучше не скажешь.
Читайте также:
Лев Рябев о сломе эпох: Как удалось сохранить от развала атомную отрасль России
Дословно
Юлий Харитон, академик, трижды Герой Социалистического Труда, 1995 год:
- Сознавая свою причастность к замечательным научным и инженерным свершениям, приведшим к овладению человечеством практически неисчерпаемым источником энергии, сегодня, в более чем зрелом возрасте, я уже не уверен, что человечество дозрело до владения этой энергией. Я осознаю нашу причастность к ужасной гибели людей, к чудовищным повреждениям, наносимым природе нашего дома - Земли. Слова покаяния ничего не изменят. Дай бог, чтобы те, кто идут после нас, нашли пути, нашли в себе твердость духа и решимость, стремясь к лучшему, не натворить худшего.
Об авторе
Рябев Лев Дмитриевич (род. 08.09.1933) - инженер-физик, выпускник МИФИ, с 1957 года вовлечен в Атомный проект СССР. В 1974-1978 годах - директор ядерного центра Арзамас-16 (ныне - РФЯЦ-ВНИИЭФ). После работал в Отделе оборонной промышленности ЦК КПСС, руководил профильным сектором среднего машиностроения. С 1984-го - заместитель министра, а с осени 1986-го, после аварии на ЧАЭС и отставки Е. П. Славского, - министр среднего машиностроения СССР. В 1989-1991 годах - заместитель председателя Совета Министров СССР в правительстве Николая Рыжкова. Последующие десять лет (1993-2002) - первый заместитель министра РФ по атомной энергии. Ныне - заместитель директора РФЯЦ-ВНИИЭФ по развитию, внештатный советник генерального директора ГК "Росатом", лауреат Государственных премий СССР (1983) и России (2010) в области науки и техники, а также премии Правительства РФ (2004). Участвовал в ликвидации последствий аварии на ЧАЭС со 2 мая в составе правительственной комиссии, возглавляемой заместителями председателя Совета Министров СССР Силаевым И. С., а затем Ворониным Л. А.
Читайте также:
Подготовил к публикации Александр Емельяненков
Автор: Лев Рябев