Важенин допоздна сидел в управлении, дожидаясь Андрея с отчетом о состоянии Медникова.
— Фактически во всем сознался, — констатировал Андрей. — Подтвердил все эпизоды, включая убийство Клавдии Левашовой.
Он посмотрел на ошарашенного Валерия и пожал плечами:
— Ну, а ты что думал? И ее тоже он… Теперь все сходится. Приемная мать разрушила его мечту стать хирургом. Он лечился, восстановил подвижность суставов, сухожилия, смог работать руками — вернулся и отомстил. Убил, труп решил сжечь, но не хватило бензина, и это все вскрылось. Медникову тогда повезло, что пала тень на Константина Левашова, иначе стали бы копать.
— Старший-то Левашов точно сам сбежал? — спросил Важенин. — А то, может, сынок приемный и его заодно грохнул, а потом прикопал там где-нибудь?
— Таких признаний Медников не делал.
— Ладно. Имя когда и почему сменил?
— Сразу после окончания вуза и всех этих интернатур и прочего. Заявил, что не желал иметь ничего общего с приемными родителями. Думаю, более внятно нам об этом Левашов расскажет. Ты его отпустил?
— Нет, — Важенин махнул рукой в сторону, где находились камеры. — Устроил до утра перекантоваться.
— Да он не при делах ведь… — неуверенно сказал Савинов.
Важенин сжал кулаки.
— Я сам решу, при делах или нет! Сашку застрелили, а мы проморгали Медникова, потому что следили за Левашовым. А почему? Потому что он был с Панасюк, был с Зотовой, возле школы Репиной болтался! И следил за Ветой!
— Валера… тихо произнес Андрей. — На самом деле мы окончательно поверили, что это он, только после показаний актрисы. А так… Ни одной прямой улики, и даже психиатра его личность смущала. А вот Егор Медников идеально подходит под описание. И он на самом деле собирался пристрелить Вету, а после покончить с собой.
— Зачем себя-то?
Савинов вздохнул.
— А он умирает, Валера. Рассеянный склероз. У него уже боли, судороги, вот-вот работать не сможет. Решил уйти красиво, закончив серию. Попал случайно в театр, увидел Вету Майер. Воспылал. Она, кстати, больше других на Клавдию Левашову похожа.
Важенин молчал, склонив голову и накрыв ладонями затылок. Вспомнились слова Андрея после того, как Вета рассказала им о том, что это якобы Стас матушку жизни лишил. Что он, мол, будто спектакль посмотрел. А это и был спектакль. Великолепная импровизация талантливой актрисы, которая воспользовалась шансом проучить предавшего ее мужика. Все было игрой: и дрожащие пальцы, и слезы, и паника.
— Интересно… — пробормотал Валерий.
— Что?
— Как думаешь, Андрюха, Вета понимала, что своим обманом себя же под угрозу ставит? Она ведь нас с пути сбила. Мы были в тупике и могли вообще потребовать отмены премьеры в целях безопасности. И ничего бы не случилось!
— Пусть Сенцова с ней разбирается, — хмыкнул Савинов. — Думаю, Галина Иннокентьевна покажет мадам, где раки зимуют.
— А сейчас где она? Галина?
— Без понятия, оставалась в театре, когда я с Медниковым уехал. Мы-то что, по домам?
Важенин согласился и даже покинул кабинет первым, но понимал, что отдыха ему не видать. Перед глазами стояло лицо умирающего Александра Майера.
Едва он переступил порог квартиры, как Ксения подозвала к телефону.
— Я сначала звонила тебе в управу, но поняла, что домой едешь, — раздался голос Сенцовой.
Хриплый, срывающийся, чуть в нос.
— Только вошел, — сказал Важенин.
— Завтра с самого утра тащи ко мне в прокуратуру эту тварь, — прошипела следователь.
— Кого, прости?
— Майер!
Он сразу все понял:
— Ты что, говорила с Андрюхой?
— Застала его на работе.
— Галь, только в руках себя держи, — попросил Важенин, понимая, что слова сейчас вряд ли дойдут до ее сознания. — А Левашов нужен?
— Его Савинов доставит. Допрошу по отдельности.
Важенин повесил трубку и принялся раздеваться.
— На работе что-то случилось? — Ксения присела на табурет и озабоченно посмотрела мужу в лицо. Таким она видела его нечасто. — Сысоев лютует?
— Нет, — он помолчал, не зная, стоит ли посвящать ее.
И дело было не в тайне следствия. Просто они с Ксенией давно уже не делились глубоко личным, наболевшим, а у Валерия сейчас именно болело. И все-таки он решил сказать:
— У меня на глазах сегодня хорошего человека убили, Ксюша. Ни за что. Вообще не в него метили.
— Это как?
— А вот так. Из-за одной истеричной мстительной бабы и бесчувственного кретина, который ее до ручки довел.
***
Аду по поручению Важенина отвез домой один из оперативников. Едва переступив порог, девушка услышала всхлипывания Валентины и поняла, что страшная весть о гибели Александра сюда уже долетела.
Она прошла в гостиную, где обнаружилась рыдающая домработница, оцепеневший растерянный Глеб и толстый бородато-усатый мужик с растрепанной седой шевелюрой. Нестора Лыкова Ада видела только на фотографиях да в детстве издали, когда забегала к матери за кулисы, но почти сразу вспомнила.
— Адочка, — Валя бросилась к ней, обняла. — Несчастье у нас!
Будучи в потрясении, она даже не удивилась, что девушка не в больнице.
— Здравствуй, Ада, ты присядь, — сказал Лыков, тоже поднявшись, но она отказалась:
— Я все знаю про папу. Где мама?
— Наверху спит. Ее успокоительным обкололи.
Глеб, похожий на взъерошенного зверька, поднял на сестру затравленный взгляд:
— Что теперь будет, а? Ада, что будет?
Она изо всех сил сдерживалась. Раскисли, сидят ноют. А ей что, тоже в слезы? Нет, кто-то должен оставаться с ясной головой. Значит, она. Больше некому.
***
За Ветой отправились затемно. Галина просила доставить ее утром, а это значило, к девяти, но Важенин рассудил, что на сборы актрисе понадобится много времени. С собой он взял еще одного сотрудника — для надежности: неизвестно же, в каком Вета состоянии, вменяема ли.
Домработница Майеров в ответ на просьбу разбудить Елизавету Юрьевну возмутилась:
— Куда в такую рань?! Что вы вообще к ней прицепились? Ни стыда, ни совести — она мужа потеряла!
Важенин, однако, не был расположен к любезности.
— Уважаемая, либо ее поднимете вы, либо мы. Выбирайте.
Возмущенно бормоча что-то про тридцать седьмой год, женщина поднялась наверх.
Вопреки ожиданиям, Вета появилась перед оперативниками через десять минут в полном облачении и, что удивило больше всего, без малейших следов макияжа. Она отдала указания домработнице насчет завтрака для детей, сказала, что скоро вернется, и спокойно пошла к машине.
“Ну, положим, вернешься ты нескоро”, — с раздражением подумал Важенин, идя следом и недоумевая, куда делась та женщина, что исступленно бросалась вчера на тело Майера. Где же она настоящая?
***
Одного взгляда на Сенцову хватило Важенину, чтобы решить, что ему, пожалуй, лучше присутствовать на допросе Веты. Он понятия не имел, как будет выкручиваться актриса, и боялся, что Галина перейдет рамки и начнет давить и угрожать, чем создаст одни проблемы.
И опять он ошибся. Ничто, кроме покрасневших полыхающих мрачным огнем глаз следователя, не указывало на ее воинственность. Она держалась свободно, говорила неторопливо и без нажима и ни разу не позволила себе ни одного намека на глупость или злой умысел Веты. Допрос шел динамично, и Галину, в основном, интересовали события последних дней: когда именно начали поступать цветы с непонятными знаками? Сколько было букетов? Знаком ли Вете вот этот человек с добрыми глазами и длинным носом? Видела ли она его в больнице, где лежала ее дочь, или возле театра? Рассказывал ли когда-нибудь Станислав Левашов о подробностях своей жизни в доме матери? А о несчастном случае с Егором? И так далее, и тому подобное.
Сидя за соседним столом так, чтобы видеть лица обеих женщин, Важенин напрасно ловил момент, когда хоть одна из них даст слабину. Галину он прекрасно понимал: когда Вета клеветала на Левашова, никаких протоколов не составлялось и не подписывалось. Считай, не было того разговора! И Вета, если ее припрут к стенке, именно так и заявит: а докажите!
Наконец Сенцова заявила, что вопросов больше не имеет, и попросила ознакомиться с протоколом. Вета внимательно прочитала текст, поставила подпись, но не спешила уходить.
— Вы можете быть свободны, — сказала Галина равнодушным тоном.
Актриса помедлила еще немного, потом встала, и тут Сенцова спросила:
— Скажите, вы как себя чувствуете, зная, что муж погиб из-за вас? Из-за той ереси, которую вы несли, желая отомстить бывшему любовнику.
Важенин напрягся, во все глаза глядя на Вету. Та молчала.
— Я ведь могла бы все-таки привлечь вас за клевету, — не отставала Галина. — Есть двое свидетелей. Знаете, как наказывает закон за лжесвидетельство?
— Знаю, — тихо ответила Вета. — Но не трудитесь. Это лишнее.
Она взглянула на следователя, потом на майора, и он вдруг подумал, что это ее холодное спокойствие может быть еще одной маской. А что под ней?
— Я могу идти?
Вместо ответа Сенцова плавно повела рукой, указывая на дверь. За ней уже слышались голоса, и Важенин понял: Андрей привез Левашова. Не в силах совладать с любопытством, он вышел вслед за Ветой в коридор.
Там действительно сидели его напарник и Станислав. Важенин быстро переместился к стене и успел заметить секундное выражение замешательства на лицах Левашова и Веты. Потом все изменилось, и если во взгляде актрисы сквозили откровенная неприязнь и даже злоба, то виновник ее злоключений смотрел, скорее, изумленно и даже с некоторым восторгом.
— Это все-таки ты! — сказал Стас. — Но как? Мне сказали, ты…
Губы Веты скривились в презрительной усмешке:
— Тебя не обманули. Я умерла.
Она быстро пошла прочь.
— Постой! — он вскочил, но Савинов дернул его за руку, вынуждая вновь сесть.
Из кабинета выглянула Сенцова.
— Левашова привели? А… Заводи, капитан.
Сама она подошла к Важенину.
— Эта… ушла?
— Да. Хорошо, что ты не превратила допрос в экзекуцию. Хотя твои последние слова были жестоки.
— Майеру это скажи! — огрызнулась Галина. Потом уже тише добавила: — Ты не думай, у нас с ним ничего не было.
— Я не думал ничего такого.
Валерий и впрямь, поразмыслив, пришел к выводу, что вряд ли у адвоката была интрижка с Сенцовой. Да, она к нему неравнодушна, возможно, влюблена, а с ее темпераментом могла и открыто заявить о своих чувствах, но Сашка… То, как он говорил о своей жене, как смотрел на нее, не оставляло другим женщинам ни малейшего шанса на взаимность.
— Что теперь об этом? — сказал Важенин. — Пойдем лучше терзать нашего врача. Пора закрывать дело.
***
После того, что произошло в театре, Рита полночи не могла сомкнуть глаз, но вовсе не от испуга, а от возбуждения и предвкушения того, как увидит себя любимую на развороте газет. Пока милиция теснила толпу подальше от места перестрелки, журналисты вовсю делали снимки и записывали видео, а Потехина, мельтеша рядом, то и дело лезла в объектив, принимая самые выигрышные позы. Где-то за ее спиной надрывно кричала Вета, пыхтел Лыков, кто-то скулил — Рита кайфовала, прикидывая, каким тиражом разойдется наутро ее лицо. Может, приглянется кому-то из режиссеров, позовут в боевики или криминальные сериалы, так полюбившиеся народу в последнее время…
Рано утром она вскочила и набрала номер одного из ассистентов Лыкова и поинтересовалась расписанием репетиций в связи с разыгравшейся вчера драмой.
— Потехина, ты дура? — не стесняясь в выражениях ответили ей. — Тебя же не пристрелили? Чтоб как штык в одиннадцать в репетиционном зале.
Рита закатила глаза. Конечно же! Освободить артиста от прогонов могло только одно — смерть. Даже состояние комы не служило оправданием для неявки.
— А что, и прима наша будет? — полюбопытствовала она.
— Тебе какое дело? — прошипело в трубке.
Ясно. Правила театра писаны для всех, кроме Веты Майер, а уж теперь, когда ее постигла трагедия, Нестор чего доброго начнет давать ей больше поблажек. Еще и уступит и поставит трагедию или классическую пьесу, а Рита и в том, и в другом слабовата, значит, меньше ролей перепадет!
Усилием воли Потехина заставила себя переключиться. Ничего пока не случилось, зачем заранее нервничать? Лучше подумать о том, что она, быть может, уже звезда — когда там открываются газетные киоски?
Звонок телефона оторвал ее от смакования кофе. Кто еще? Поди, из театра звонят сказать, что репетиции все-таки отменили в связи с…
Это оказался Ревенко.
— Рита! — он кричал, чтобы перекрыть шум, какие-то гудки и свистки — похоже, звонил из уличного автомата. — Ты дома?! Не уйдешь?!
— Пока нет…
Нотки истерики в тоне Михаила настораживали. Что еще стряслось?
— Надо поговорить, я зайду!
Она едва успела допить кофе, как он примчался, забарабанил в дверь и с порога заорал:
— Стерва ты драная, для кого брала таблетку?!
Рита, захлопав глазами, чуть присела. Таким перепуганным она Ревенко видела лишь раз в жизни — когда его отец-чиновник после августовского путча из окна шагнул, и полудурок всерьез решил, что скоро и за ним придут.
— Миш, ты чего?!
— Олеся умерла!
— Что?! — Рита вытаращила глаза, разом онемев, а Ревенко сполз по откосу на пол и простонал:
— Секретарша сказала… Я Сереге сразу позвонил, он… он сам пока ничего не знает… говорит, она была беременна, что-то приняла… Все вещи перерыл, но не нашел ни упаковки, ни рецепта…
Теперь и Рита опустилась рядом с ним. Они смотрели друг на друга, и до обоих медленно доходила жуткая правда.
— Так ты, выродок, меня прикончить хотел? — прошипела Потехина. — Да?
— Какая ж ты дрянь…
— Я?! — взвилась она.
— Почему не сказала, что это Олеся беременна?
— Да потому что ты был ей не нужен, идиот! Она выбрала, с кем остаться! Да и что бы ты сделал, если б знал о ребенке? А?
Ревенко не знал, что ответить. И в самом деле, а что бы он сделал?
— Теперь понятно, почему она такая дерганая была.
Рита вдруг усмехнулась:
— А ведь тебе повезло, козел ты такой…
— Чего?! — Михаил ошалело посмотрел на нее.
Его голубые глаза стали совсем круглыми, в них застыл страх: все, о чем он мог думать, — “Пренастоп”. Вдруг Уваров догадается, что приняла Олеся? Будет вскрытие, по уровню гормонов можно понять… Хотя… Ничем особенным их препарат не выделяется, у него нет маркеров… Может, и пронесет!
— Я знаю, о чем ты просил Олесю, — сказала Потехина. — Ты хотел ограбить Сержика. А она тебя послала и собиралась все ему рассказать. Считай, спас ты себя.
Михаил издал то ли вой, то ли стон, пряча голову между колен. Рита смерила его полным презрения и брезгливости взглядом. И как только Олеська умудрилась влюбиться в это ничтожество, когда рядом с ней был Сергей? Уму непостижимо.
— Запомни, Мишутка, — ласково добавила она, но глаза ее при этом были холоднее арктического льда, — если ты еще раз против меня что-то затеешь, тебя просто посадят. Думаешь, ты мне голую таблеточку в безымянном боксе выдал — и прикрылся? А ты проверял, все ли упаковочки твоего сраного “Пренастопа” на месте?
Ревенко поднял голову, посмотрел на Риту. Когда до него дошел смысл ее слов, он дернулся было, но она проворно перекатилась и, вскочив на ноги, отбежала подальше.
— Только тронь меня! Упаковку я спрятала, но если меня найдут мертвой, она тоже “всплывет”. Сергей не идиот, он очень быстро сложит два и два и придет к тебе. Ты не сможешь его обмануть.
— Что ты хочешь?! — процедил Михаил, все еще сжимая кулаки и шумно дыша, явно желая свернуть Рите шею.
— Того же, чего и все. Денег, славы, устроенной жизни. Уваров теперь свободен, значит, у меня появился шанс. Я придумаю план, и ты мне поможешь.
— Как?! — Михаилу стало даже смешно от самоуверенности стоящей перед ним непроходимой, но упертой дуры.
— Дай срок, — Рита пожала плечами. — И утри сопли. Потренируйся держать лицо. Наверняка придется идти на похороны, ты уж там не выдай себя, Мишутка.
***
Допрос Левашова длился, по ощущениям Важенина, целую вечность. Галина начала с его биографии и долго выясняла характер взаимоотношений Станислава с родителями, сестрой и приемным братом. Стас отвечал на вопросы подробно, без агрессии, но довольно быстро. Важенину было ясно: он за собой никакой вины не чувствует и хочет поскорее узнать о судьбе Егора, а потом, наверное, поскачет к Лизавете разбираться. Вот это вызывало у Валерия наибольший интерес: как поведет себя Станислав, узнав, что брошенная им женщина оболгала его, обвинив в матереубийстве?
— Вы не прерывали контактов с Егором и после того, как попали в интернат? — спрашивала тем временем Галина.
— Мы переписывались.
— Вы знали, почему он хочет сменить имя?
— Да и полностью одобрял его решение. Он ненавидел мать, а отца презирал за слабость.
— Почему вы не разрешали Егору общаться с вашей сестрой Олесей?
— Им это было не нужно, а Олесе еще и вредно. Ее муж — предприниматель, активно развивает бизнес. Зачем ему такие родственники?
— Какие?
— Вроде нас. Достаточно того, что он знал об алкоголизме нашей матери.
— Хорошо, пойдем дальше. Что было после того, как Егор решил вернуть себе прежние фамилию и отчество?
— Я поддержал его. После окончания вуза всячески помогал. На работу в больницу привел. Егор мечтал о хирургии, а в итоге стал вот, массажистом.
— Вы знали о его диагнозе? О рассеянном склерозе?
— Да. Он сказал мне год назад. Пытался лечиться — без толку.
— Егор когда-нибудь говорил о том, что хочет покончить с собой, чтобы не мучиться?
— Мы не обсуждали это.
И так далее в том же духе. Станислав объяснил все факты, связывающие его с делом Медникова.
— Что вы делали в районе школы №2, где преподавала Алевтина Семеновна Репина?
— Там лаборатория, в которую я иногда обращался за экспресс-тестами. Она не совсем легальна, так что…
— Как вы познакомились с Яной Витальевной Панасюк?
— Встретил возле кабинета Егора.
— С Ниной Анатольевной Зотовой состояли в связи?
— Боже мой, она проститутка! Да, ходил к ней. Она мне нравилась даже. Я… У меня сексуальный аппетит повышен. Почему я должен объяснять вам?!
— Потому что все эти женщины были убиты, Станислав Константинович, и вас видели с ними или неподалеку от мест их пребывания.
— Да не убивал я никого!
Галина искоса поглядела на Левашова, полистала материалы дела и перешла к самому загадочному, по крайней мере, с точки зрения Важенина, который после рассказа Ады Майер тоже склонен был считать Станислава не совсем нормальным.
— У вас в квартире нашли множество набросков и даже готовых, вроде бы, работ, изображающих женщину без лица. Выглядит зловеще.
— Это терапевтическое рисование, — угрюмо ответил Левашов.
— Поясните.
— Я так справлялся с приступами агрессии. Вспыльчивый очень. Сознаю, раскаиваюсь, но ничего не могу с собой поделать — иногда просто накрывает. В психологии есть такое понятие — триггер. Это своего рода напоминание о негативном опыте, вызывающее ту же реакцию, какая наблюдалась тогда, в прошлом. Связь неочевидна, мы не понимаем, что именно нас зацепило, но эмоция возникает.
— Психиатра не пробовали посещать? — ехидно осведомилась Сенцова.
— Вы знаете, пробовал. Только не психиатра, а психотерапевта. Но мне все эти многолетние копания в мозгах не подошли. Я не хочу погружаться в прошлое. Рисовать интереснее.
— Любопытная терапия. Не расскажете, в чем суть, как пришли к этому?
— У меня был пациент один. Умер, к сожалению. Совсем молодой парень. Так вот после его смерти родители подарили мне картину, которую он написал. Огромная безликая фигура. Он мне рассказывал, что рисование поначалу помогло ему справиться с гневом, когда он только узнал о диагнозе. А потом… Потом у него начались видения. Под химией много чего может привидеться, конечно, но конкретно этот пациент видел одно и то же — ангела, как он считал. И очень хотел его нарисовать, вот только лица никак не мог разглядеть. Думал, если напишет ангельский лик, то спасется.
— И вы решили повторить его искания?
— Я надеялся, что и мне рисование поможет управлять злостью.
— Только ваши ангелы почему-то женщин напоминают. Причем вполне реальных.
— Это тоже прошлое. Давняя история.
— Так поделитесь! У нас все дело строится на давно забытом. А если точнее, то на личности вашей матери, смерть которой, вместо того чтобы поставить точку, породила монстра и привела к гибели еще трех ни в чем не повинных женщин!
— Опять вы о матери… Не убивал я ее!
— Это мы уже знаем, у нас есть признание Егора Медникова.
— Я в это не верю.
— А во что верите? В то, что ваш отец ее убил?
Стас насупился.
— Зачем вы преследовали актрису Вету Майер? — перешла Галина к последней серии вопросов.
— Я не преследовал, а лишь хотел встретиться с ней, чтобы попросить мне позировать.
— Вы знаете ее настоящее имя?
— Теперь да. Елизавета Бородина. Мы вместе были в интернате, но я выпустился раньше…
— Станислав Константинович, называйте уж вещи своими именами. Вы с ней состояли в интимных отношениях.
— Признаю. Состоял. И ей было семнадцать. Привлечете за совращение несовершеннолетней?
— Мы здесь не по этому поводу. Мне вот интересно, вы что, действительно не узнали ее? После длительной любовной связи?
— Сейчас она совсем другая.
— Как вы подписывали открытки в букетах для Елизаветы?
— Никак. В самый первый букет вложил записку с предложением встретиться, но позже понял, что она почему-то не хочет со мной общаться.
— Почему-то… — многозначительно повторила за ним Галина.
Савинов, внимательно слушавший допрос, чуть слышно хмыкнул. Важенин сделал страшные глаза, и Андрей смущенно прикрыл рот рукой.
— В одном из ваших букетов найдена вот такая карточка, — Галина показала Левашову фото открытки с ромбом и точкой в центре, но Стас покачал головой: — Я такого не рисовал и тем более для Лизы. Ну проверьте, там же отпечатки, наверное, должны быть!
— Вы сказали, что хотели попросить ее позировать вам? Для чего?
— Чтобы нарисовать лицо женщинам на портретах. Я не помнил его! Но мне все время казалось, что вот-вот я найду модель и нарисую.
— Вы знали, что эта женщина существовала, но не помнили, как выглядела. Оригинальная у вас психика. А вот Лиза вас, знаете ли, прекрасно помнит.
— Что вы имеете в виду?
— Елизавета Бородина показала, что именно вы убили свою мать Клавдию Левашову. Якобы вы признались в этом Бородиной, находясь в состоянии алкогольного опьянения.
— Чушь! Я бы никогда не сказал такого, да и напоить меня сложно! Иногда выпиваю, конечно, но не так, чтобы клеветать на себя.
— Однако Бородина заявила именно это, в результате чего следствие пошло по ложному пути. На этом мы закончим на сегодня.
— Опять в камеру посадите? — недовольно спросил Левашов. — Позвольте хоть пару звонков сделать: у меня работа стоит, прием в поликлинике…
— Нет, — Сенцова устало откинулась на спинку стула, разгибая затекшую спину, поводя плечами. — Задерживать вас не вижу оснований. Но из города прошу не уезжать — могут возникнуть дополнительные вопросы.
— Мне бы Егора увидеть.
— Пишите заявление.
— А без этого…?
— А еще лучше — найдите адвоката и действуйте через него.
Галина устало взглянула на Стаса и добавила:
— Вы свободны. Сейчас протокол подпишем, и вас выведут.
— Но…
Левашов заметно растерялся. Все, происходившее с ним со вчерашнего вечера, казалось сном, фантасмагорией, сюром: стрельба в театре, Егор, оказавшийся убийцей, возникшая из небытия Лиза… Лиза — вот это было поистине чудом и кошмаром одновременно. Оговорила его. Оклеветала!
В сопровождении Важенина и Савинова он медленно шел по коридору к выходу из здания, и уже возле двери остановился.
— Позвольте, я позвоню зятю, они с сестрой, наверное, не знают, где меня искать…
— Звоните, — пожал плечами Важенин.
В углу при входе как раз висел телефон, с которого можно было набрать и городской номер. Стас торопливо покрутил диск. Ему долго не отвечали, наконец раздался голос Сергея, и Левашов радостно загудел:
— Серега, это я! Меня отпускают наконец! Слушай, нужен адвокат. Не мне — брату, я объясню при встрече…
Уваров перебил его. Он говорил монотонно, безжизненно. Стас почувствовал, как уплывает из-под ног пол. Кошмар не кончался.
Все опубликованные главы
❗БОЛЬШЕ РАССКАЗОВ В НАВИГАЦИИ ☘
👇 Ссылки на другие ресурсы, где я есть:
Анонсы, короткие рассказы и просто мысли — в MAX
Писательские марафоны и наброски будущих творений — в ВК
Дублирование публикаций Дзен — Одноклассники