К марафону БиблиоЮлии о Николае Гумилёве
Спасибо за прекрасную возможность насладиться стихами любимого поэта!
В ноябрьские ночи, когда застывшая грязь под ногами издаёт чавкающий хруст и кажется, что деревья просто придумали, будто у них были листья, мы затеваем «Тринадцать самураев».
На стол водружаются все наличные свечки и подсвечники видом пострашнее (особенно хорош подаренный подругой, в виде крысы). Все рассаживаются вокруг стола, запасаются этими новомодными зефирками, которые можно наколоть на зубочистку, сунуть в колеблющееся пламя и с воплями тушить тягучие сладкие капли, падающие на клеёнку.
Набрать нужно тринадцать свечей, обязательно. Потом поочерёдно рассказывать страшные истории. Кто рассказал, тот одну свечу задувает. Постепенно свет сжимается, смарщивается, меркнет. И остаётся тьма.
Дети на удивление мало знают ужасных историй, и все они однотипные, как правило, что-то из современного интернет-фольклора, про Слендермена или про игру, из которой нельзя выйти. Что-то из родительских пионерских страшилок проскочит, вроде рассказа, как правильно вызвать Пиковую даму. Пара человек обязательно перескажет сюжет «Звонка» или фильма про зомби.
Я обычно стихи читаю. Это удивляет. Стихи, это же про природу что-то, про зиму и колеи, на худой конец, про брови и чёрные глаза. Мало кто знает, что бывают ТАКИЕ стихи.
Сначала, конечно, про крысу. И про беспомощную кроху, одинокую в доме, полном равнодушных взрослых.
«Вздрагивает огонёк лампадки,
В полутёмной детской тихо, жутко,
В кружевной и розовой кроватке
Притаилась робкая малютка.
Что там? Будто кашель домового?
Там живёт он, маленький и лысый…
Горе! Из-за шкафа платяного
Медленно выходит злая крыса»
Жутко? Как думаете, бросится?
Гаснет первая свеча, тонкий стебелёк синего дыма колышется над фитилём. Настаёт черёд истории про камень, который мстит за обиду, даже нечаянную. Только попробуй, задень его, свирепое творение угрюмых друид.
«Тебя отыщет он, летящий,
И дико ринется на грудь.
И ты застонешь в изумленьи,
Завидя блеск его огней,
Заслыша шум его паденья
И жалкий треск твоих костей.
Горячей кровью пьяный, сытый,
Лишь утром он оставит дом
И будет страшен труп забытый,
Как пес, раздавленный быком».
После такого не присядешь, пожалуй, на одинокий валун где-нибудь на побережье, чтобы бутербродик заточить. Мало ли, что он там себе под тобою думает...
Истаяла вторая свеча, тише смешки и беззаботная болтовня, самая пора рассказать про леопарда, дух которого навестит охотника, если тот беззаботно не опалил усов на шкуре добытого зверя.
«— Нет, ты должен, мой убийца,
Умереть в стране моей,
Чтоб я снова мог родиться
В леопардовой семье. —
Неужели до рассвета
Мне ловить лукавый зов?
Ах, не слушал я совета,
Не спалил ему усов!».
Шипит, чадя, третья свеча, кто-то презрительно морщится: сказки, духи какие-то. Ладно, вот вам тёмное, быль, про настоящего Синего Бороду, алхимика, оккультиста, как вам такой стишок?
«Мне нынче труден мой урок.
Куда от странной грёзы деться?
Я отыскал сейчас цветок
В процессе древнем Жиль де Реца...
И, верно, дьявольская страсть
В душе вставала, словно пенье,
Что дар любви, цветок, увясть
Был брошен в книге преступленья.
И после, там, в тени аркад,
В великолепьи ночи дивной
Кого заметил тусклый взгляд,
Чей крик послышался призывный?».
Гаснет четвёртая свеча, все взбудоражены, у каждого наготове история про маньяка, подождите, детки, то ли ещё будет...
Следующее стихотворение – «Ужас» – надо, пожалуй, целиком. Архетип Лабиринта, кто из вас не мчался по его извилистым коридорам, обмирая от страха, выныривая из сна, задохнувшись от собственного крика, когда к тебе приближается... Страшно помыслить, страшно обернуться. А Гумилёв узнал, смог!
«Я долго шёл по коридорам,
Кругом, как враг, таилась тишь.
На пришлеца враждебным взором
Смотрели статуи из ниш.
В угрюмом сне застыли вещи,
Был странен серый полумрак,
И точно маятник зловещий,
Звучал мой одинокий шаг.
И там, где глубже сумрак хмурый,
Мой взор горящий был смущён
Едва заметною фигурой
В тени столпившихся колонн.
Я подошёл, и вот мгновенный,
Как зверь, в меня вцепился страх:
Я встретил голову гиены
На стройных девичьих плечах.
На острой морде кровь налипла,
Глаза зияли пустотой,
И мерзко крался шёпот хриплый:
«Ты сам пришёл сюда, ты мой!».
Мгновенья страшные бежали,
И наплывала полумгла,
И бледный ужас повторяли
Бесчисленные зеркала».
Пятая свеча потухла, пора что-то помасштабней, например, притчу о том, что случается с теми, кто слишком долго смотрит на звёзды.
«–С той поры, что я живу, со мною
Ничего худого не бывало,
И мое выстукивает сердце,
Что и впредь худого мне не будет,
Я хочу обоими глазами
Посмотреть, кто это бродит в небе. —
Вымолвил и сразу лег на землю,
Не ничком на землю лег, спиною,
Все стояли, затаив дыханье,
Слушали и ждали очень долго.
Вот старик спросил, дрожа от страха:
— Что ты видишь? — но ответа не дал
Сын его с седою бородою.
И когда над ним склонились братья,
То увидели, что он не дышит,
Что лицо его, темнее меди,
Исковеркано руками смерти».
Потушено уже полдюжины свечей, пора теперь про лошадь, которая, примчалась утром к храму, вся в мыле, с раздувающимися ноздрями, без седока.
«Всадник ехал по дороге,
Было поздно, выли псы,
Волчье солнце — месяц строгий —
Лил сиянье на овсы.
И внезапно за деревней
Белый камень возле пня
Испугал усмешкой древней
Задремавшего коня.
Тот метнулся: темным бредом
Вдруг ворвался в душу сам
Древний ужас, тот, что ведом
В мире только лошадям».
После седьмой свечи вспомним о Маргарите, да не о той, что с жёлтыми цветами, а о её предшественнице, впрочем, впутавшейся в ту же вечную сделку. Эх, Валентин, злосчастный Валентин!
«А у Маргариты спрятан ларец
Под окном в золотом плюще.
Ей приносит так много серег и колец Злой насмешник в красном плаще.
Хоть высоко окно в Маргаритин приют, У насмешника лестница есть. Пусть звонко на улицах студенты поют, Прославляя Маргаритину честь»
Восьмой огонёк растворяется во тьме, приходит черёд городских легенд.
«Вывеска… кровью налитые буквы
Гласят — зеленная, — знаю, тут
Вместо капусты и вместо брюквы
Мёртвые головы продают.
В красной рубашке с лицом, как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь в ящике скользком, на самом дне».
Осталось четыре жалких огонька. Теперь про ритуал, про хищника, ожидающего подношение. Движутся по стене смутные тени, будто на краю пустыни поднимается зарево костров, пахнет мускусом, кровью и страхом.
«Жрец решил. Народ, согласный
С ним, зарезал мать мою:
Лев пустынный, бог прекрасный,
Ждет меня в степном раю.
Мне не страшно, я ли скроюсь
От грозящего врага?
Я надела алый пояс,
Янтари и жемчуга.
Вот в пустыне я и кличу:
«Солнце-зверь, я заждалась,
Приходи терзать добычу
Человеческую, князь!
Дай мне вздрогнуть в тяжких лапах,
Пасть и не подняться вновь,
Дай услышать страшный запах,
Темный, пьяный, как любовь».
Как куренья, пахнут травы,
Как невеста, я тиха,
Надо мною взор кровавый
Золотого жениха».
Давно уже стихли шутки и смех, ухо ловит в тишине хриплое хищное дыхание. Огни десяти свечей перестали быть. Но три язычка пламени ещё освещают полутёмную комнату и сбившихся в кучку детей. Ну что, поклонники текстов «Короля и Шута», с вами говорит Серебряный век русской поэзии!
«Я шел один в ночи беззвёзвной
Скакал с уступа на уступ
И увидал над мрачной бездной,
Как мрамор белый, женский труп.
Влачились змеи по уступам,
Угрюмый рос чертополох,
И над красивым женским трупом
Бродил безумный скоморох.
И смерти дивный сон тревожа,
Он бубен потрясал в руке,
Над миром девственного ложа
Плясал в дурацком колпаке.
Едва звенели колокольца,
Не отдаваяся в горах,
Дешевые сверкали кольца
На узких, сморщенных руках.
Он хохотал, смешной, беззубый,
Скача по сумрачным холмам,
И прижимал больные губы
К холодным, девичьим губам»
Предпоследняя, зачадила горьким дымом, туман окутывает призрачный лес, мы уже почти там, почти на месте
В том лесу белесоватые стволы
Выступали неожиданно из мглы.
Из земли за корнем корень выходил,
Точно руки обитателей могил.
Под покровом ярко-огненной листвы
Великаны жили, карлики и львы,
И следы в песке видали рыбаки
Шестипалой человеческой руки».
А что самое страшное в мире?
Существует ли что-то страшнее кубка с отравленным вином, ужаснее духа-леопарда и более жуткое, чем жертвоприношение древней богини? Какое стихотворение Николая Гумилёва, конкистадора в панцире железном, кавалериста и охотника, мне прочесть последним? Вы бы какое выбрали?
Я читаю «Рабочего». Затем гашу последнюю свечу.
И тьма приходит.