- Мы уступали дом червям: как в детстве я жил во дворе, пока шелкопряд рос в нашей комнате
- Весной наш дом принадлежал не нам: история тутового шелкопряда из моего детства
- Почему мы спали в палатке, а белые черви жили в тепле
Подзаголовок
История о том, как каждую весну наш дом превращался в живую фабрику шелка, а вся семья подчинялась жизни маленького белого существа.
Весной наш дом менял хозяев
В детстве я долго не мог понять одну странную вещь: почему каждую весну у нас дома появляются черви, а мы сами переселяемся во двор.
Мне объясняли, что это не просто черви, а тутовый шелкопряд. Но в детской голове это всё равно не укладывалось. Почему ради каких-то белых гусениц взрослые освобождают комнаты, выносят вещи, строят стеллажи и живут в тесной палатке под дождём?
Теперь я понимаю: тогда это был не просто деревенский быт. Это был целый сезон жизни, от которого зависели деньги, порядок в доме, силы всей семьи и даже настроение взрослых.
Коробка, с которой всё начиналось
Каждую весну отец приносил домой коробку. Похожа она была на старую коробку из-под торта. Откроешь — а там мелкие-мелкие чёрные червячки. Их было едва видно.
Коробку ставили в тепле, возле буржуйки, но не слишком близко. Для них мелко резали первые молодые листья тутовника и осторожно сыпали сверху. Я помню своё удивление: такие крошечные, почти невидимые существа, а вокруг них уже начинается какая-то серьёзная, взрослая суета.
Проходил день-два — и червячки будто удваивались. Им становилось тесно. Потом ещё теснее. И очень быстро становилось ясно: одной коробкой дело не закончится.
Как дом превращался в фабрику
Из комнаты выносили почти всё. Освобождали пространство, заносили рейки, бруски, старый камыш, газеты. Из этого собирали стеллажи — в два, а если позволяла высота, то и в три яруса.
На камыш стелили газеты, а на газеты переносили подросших гусениц. Когда заходишь в такую комнату, перед тобой уже не обычное жильё, а целый мир: узкий проход, длинные ряды настилов и тысячи белых тел, которые живут своей особой жизнью.
Для ребёнка это было почти фантастикой. Вчера ты здесь играл, а сегодня комната уже принадлежит не тебе.
Мы жили во дворе, а они — в тепле
Самое поразительное было в другом: ради шелкопряда из дома иногда выселялась вся семья.
Если одной комнаты не хватало, освобождали вторую. А сами переселялись во двор, под навес, в самодельную палатку из брезента и всяких подручных материалов. Весна стояла дождливая. Ночами гремело, лило, где-то текло, где-то провисало. Отец вставал среди ночи и латал эту временную крышу.
А белые черви в это время жили в сухом тепле.
Меня, ребёнка, это поражало больше всего. Мы — люди, хозяева дома — спим под дождём. А они — в комнате, где топится буржуйка и держится ровное тепло. Иногда я тихонько вставал ночью и уходил спать туда, где стояли стеллажи. Ложился прямо на пол. Просто потому, что там было сухо, тепло и спокойно.
Шум, который я помню до сих пор
Росли они очень быстро. Из крошечных чёрных точек превращались в крупных белых гусениц. Толстых, длинных, прожорливых.
И вот однажды наступал момент, когда заходишь в комнату — и слышишь звук.
Не просто шелест. Не просто шорох. Это был ровный, частый, живой шум: тысячи гусениц одновременно ели листья тутовника. Ощущение было такое, будто за окном идёт мелкий дождь и бьёт по стеклу.
Этот звук я помню до сих пор. Он был особенный. Невозможно забыть комнату, в которой едят сразу тысячи живых существ.
Они спали, а мы меняли им «постель»
У шелкопряда были свои периоды сна. Вдруг комната затихала. Все гусеницы замирали, будто по команде. Поднимали головы и не шевелились.
Для меня это тоже было чудом. Вчера весь дом шумел от их кормёжки, а сегодня — полная тишина. После таких периодов сна они снова просыпались, становились ещё крупнее, и всё начиналось заново.
Под ними постоянно нужно было менять бумагу. Они много ели, и подстилка быстро загрязнялась. Мы убирали старые газеты, стелили новые и в шутку говорили, что «меняем червякам постельное бельё».
На самом деле это был тяжёлый ежедневный труд. Но в детстве многое кажется одновременно и трудным, и смешным.
Окончание первой части
Ближе к концу цикла начиналось самое тяжёлое время. Гусеницы становились такими прожорливыми, что кормить их приходилось уже не два раза в день, а гораздо чаще. Иногда даже ночью.
И именно тогда взрослые начинали говорить:
— Скоро пойдут на кокон.
А это значило, что самое интересное и самое трудное ещё впереди.
И как он не ответил.
Это часть автобиографического цикла «Статья длиной 62 года» — книги, которую я пишу по одному эпизоду за раз. Каждая история — отдельный фрагмент жизни. Маленький. Но настоящий.
Если откликнулось — подпишитесь. Впереди ещё много историй.
Продолжение следует.