Вера посмотрела на распечатку вызова ещё раз. Каштановая, четырнадцать, квартира тридцать семь. Третий этаж. Код подъезда она помнила восемь лет – две единицы и три нуля, не меняется с девяносто пятого.
– Каштановая, – сказала Люба, не глядя. – Это к бабке, что ли, опять?
– Нет бабки. Три года как нет.
Люба покосилась. Она сидела за рулём с утра, лицо немного опухшее после ночной пересменки. Пальцы выбивали по рулю: три коротких, один длинный. Вера знала этот ритм. Люба так делала, когда не выспалась и не хотела говорить.
– А кто тогда?
– Посмотрим.
Пятиэтажка стояла такая же, какой запомнилась Вере. Во дворе сушилось бельё – простыни, две детские колготки, чья-то майка. Мальчишка лет шести катался на самокате вокруг лавочки, объезжая её справа. Вера заметила, что асфальт у второго подъезда опять вздуло.
– Третий, – сказала она. – Я одна пойду.
– Как обычно.
Люба не обиделась. Они работали вместе шесть лет, и у них давно был уговор: если вызов кажется не острым, Вера идёт одна. Люба сидит в машине, слушает рацию и курит в приоткрытое окно.
Сумка на правом плече тянула, как всегда. Вера переложила её на три секунды на левое, размяла – и вернула обратно. Все восемь лет она носила сумку справа, и правое плечо у неё теперь было чуть выше левого, на полтора сантиметра, если мерить по зеркалу. Когда-то она пыталась это исправить. Потом перестала.
Тридцать седьмая была на третьем этаже, справа от лифта. Дверь открыли сразу – человек стоял прямо за ней, будто караулил.
Мужчина. Лет сорок пять – сорок семь. Свитер серо-синий, растянутый в локтях, но чистый и выглаженный. Вера заметила это первым. Не лицо – свитер. Человек, у которого разъезжается жизнь, может перестать гладить рубашки. А этот гладил.
– Добрый день. Скорая. Фельдшер Кирилловна.
– Проходите. Пожалуйста.
Он пропустил её, прикрыл дверь. Вера шагнула в прихожую и остановилась. Прихожая была та же самая. Обои тёмно-зелёные, с золотым рисунком. Крючок для одежды на старой латунной планке. Даже запах был тот же – сухой, немного книжный, с чуть слышным оттенком лекарств.
Три года назад на этом крючке висел старенький пуховик Антонины Петровны. А у тумбы стояли её домашние ботики – левый шнурок всегда развязан.
– Что случилось? – спросила Вера.
Мужчина не ответил сразу. Он смотрел на свои руки, как будто только что их увидел. Потом сказал, короткими отрезками, с паузой в середине:
– Мне плохо. Но. Не физически.
Вера молча расстегнула сумку. Достала тонометр. Это был её рефлекс. Когда не знаешь, что сказать, – измеряй давление. Восемь лет этой профессии научили: сначала аппарат, потом слова.
– Как вас зовут?
– Сергей. Вадимович.
– Сергей Вадимович, пройдёмте. Сядем.
Они прошли на кухню. Кухня тоже была та же – только вместо гераней на подоконнике стояла пустая банка из-под оливок. И плед на диванчике был старый, бежевый, с узором из ромбиков. Тот самый. Антонина Петровна накрывала им ноги, когда Вера приходила мерить ей давление.
– Плед остался от прежних жильцов, – сказал Сергей, заметив её взгляд. – Риелтор говорил, можно выкинуть. Я не стал.
– Правильно сделали.
Вера надела манжету ему на плечо. Давление было хорошее – сто тридцать на восемьдесят пять. Пульс – семьдесят два. Она записала и посмотрела на него.
– Сергей Вадимович. Я должна спросить. Почему вы вызвали скорую?
Он молчал секунд пять. Потом сказал:
– Потому что не знал, куда ещё.
Вера сняла манжету. Скрутила шланг. Убрала аппарат в сумку. На эти движения у неё ушло больше времени, чем обычно. Ей нужно было чем-то заниматься, пока она думала.
– Расскажите.
– А что рассказывать? Я сидел. Уже часа три сидел. С утра. И понял, что если не позвоню хоть куда-нибудь, то. Не знаю. Что-то со мной случится.
– Что именно?
– Ничего конкретного. Просто. Нехорошо.
Вера кивнула. Она знала этот тон. Так говорят люди, которые боятся сказать больше, чем сами себе могут признать.
– Вы живёте один?
– Да. Два месяца как переехал. Развод был год назад.
– Работа?
Он усмехнулся. Коротко, без веселья.
– Работы нет. Три месяца. Сократили отдел. Весь. Инженер-конструктор, если это что-то значит.
– Значит.
Вера сидела напротив него на табуретке. Между ними был стол, а на нём – пустая кружка, телефон экраном вниз, сложенный пополам лист А4 с какими-то цифрами. Она не стала разбирать, что это.
– Сергей Вадимович. У меня нет показаний вас забирать. Вы здоровы физически.
– Я понимаю.
– И я должна ехать.
– Я понимаю. Правда. Я извиняюсь, что. Что так получилось. Я не должен был вызывать.
– Должны были.
Он поднял на неё глаза. Вера впервые увидела их близко. Светлые, серо-зеленоватые, со спокойным, немного сонным выражением – у человека, который давно не разговаривал с кем-то дольше пяти минут.
– Правда?
– Правда. Лучше так, чем никак.
Рация в кармане пискнула. Люба передала, что диспетчер пока не даёт новый вызов, но если что – готовы выезжать.
Вера посмотрела на часы. Они приехали в четырнадцать тридцать пять. Сейчас было четырнадцать сорок восемь. По регламенту она должна была закончить и вернуться в машину. Десять минут на немедицинский вызов – и всё.
Она осталась.
– Сергей Вадимович. Я посижу ещё немного. Пока диспетчер не вызовет.
– Спасибо.
Он сказал это тихо, не глядя на неё. И тут же встал – быстро, как будто ему стало неловко сидеть.
– Чаю хотите? У меня только чёрный. Я не пью кофе.
– Я тоже не пью кофе.
– Вот как.
Он поставил чайник. Руки у него были спокойные, но он дважды промахнулся мимо выключателя. Вера сидела, смотрела в окно. Во дворе тот же мальчик с самокатом теперь катался в другую сторону – объезжал лавочку слева.
Люди всегда выбирают привычное направление, подумала она. Восемь лет я ношу сумку справа. Этот мальчик будет объезжать лавочку с одной и той же стороны, пока ему не исполнится лет двенадцать и он не поймёт, что можно иначе.
– У меня сын, – сказала она вдруг. – Артёму четырнадцать.
Она сама удивилась, что сказала. За восемь лет на вызовах она почти никогда не говорила о сыне. Пациентам это ни к чему. А коллегам – и так известно.
– Хороший возраст, – сказал Сергей, не поворачиваясь. – Сложный.
– Молчит по три дня. Знаете, как бывает.
– У меня детей нет. Но, наверное, знаю.
Чайник свистнул. Он налил кипяток в две кружки. Вере – в ту, которая была новее. Себе – в ту, что с отколотым краем.
– А как вас по имени?
– Вера. Вера Кирилловна.
– Вера Кирилловна.
Он сказал это так, будто пробовал на вкус. Не как пациент фельдшеру, а как человек – человеку.
Они сидели на кухне ещё минут пятнадцать. Говорили мало. Больше молчали. Сергей сказал, что раньше жил в трёшке на окраине – там теперь бывшая жена. Что эта однушка досталась от риелтора с мебелью и пледом. Что он ещё не привык к этой стороне города. Что в магазин ходит после десяти вечера, потому что так меньше людей.
Вера слушала и записывала в уме то, что имело смысл записать. Это тоже был её рефлекс. Пациенты не всегда сами понимают, что важно.
В пятнадцать ноль восемь рация пискнула второй раз. Люба сказала в наушник:
– Ве-е-ра.
Тянуще. Так она говорила, когда начинала беспокоиться.
– Иду.
Вера встала. Достала из сумки пачку одинаковых листков плотной бумаги с синей типографской шапкой. Выбрала один. Положила на стол перед Сергеем.
– Это телефон доверия. Бесплатный. Круглосуточный. Позвоните, если станет совсем. Или даже не совсем.
– Хорошо.
– И ещё. Поликлиника по месту жительства. Терапевт даст направление к психотерапевту, если нужно. Это по полису, ничего платить не надо.
– Хорошо.
– Вы меня слышите?
– Слышу. Вера Кирилловна.
Она кивнула, застегнула сумку, пошла к двери. В прихожей обернулась ещё раз – просто проверить, что он не застыл в той же позе, в которой она его оставила.
Он не сидел. Он стоял в дверях кухни, держал листок между пальцами, как счёт в кафе. И смотрел на него.
– Вера Кирилловна.
– Да?
– А ваш номер там есть?
Она уже была в дверях. Ладонь на ручке. Нога на пороге. Сумка на правом плече – как всегда.
Остановилась.
Не обернулась сразу. Полсекунды стояла, глядя в коридор – на крючок, на тумбу, на тёмно-зелёные обои. Потом обернулась.
– Нет.
– Понятно.
Он не сказал больше ничего. Просто стоял и держал листок.
– Сергей Вадимович, – сказала она. – Я приду через три дня. В пятницу. После смены. Если вы не против.
Он посмотрел на неё. Глаза у него стали другие. Не светлее, не темнее – просто живые.
– Я не против.
– В восемь вечера.
– Я буду дома.
– Вы и так всегда дома.
Он усмехнулся. Второй раз за час. На этот раз – теплее. И тише.
– Это правда.
Вера вышла. Закрыла дверь. Спустилась по лестнице – второй этаж, первый. На лестничной клетке первого этажа пахло жареной картошкой. Где-то плакал ребёнок, не сильно – просто недовольно. Всё было как всегда.
Но не как всегда.
***
– Застряла? – спросила Люба, когда Вера села в машину.
– Двадцать минут.
– Ну ты даёшь! Немедицинский же был.
– Немедицинский.
Люба посмотрела на неё внимательно. Она умела так глянуть, что человек сам всё рассказывал, не желая того. Но Вера давно научилась держаться.
– Слушай, – сказала Люба. – Ты чего такая?
– Никакая.
– Ты такая же, как после звонка Олега в прошлом году. Когда он про сына говорить начал.
– Не такая.
– Такая.
Они помолчали. Диспетчер передал новый адрес – Сиреневая, семь, женщина, гипертония, третий вызов за неделю. Люба включила мигалку, тронулась.
– Вер.
– Чего.
– Просто спроси у себя. Ты же это умеешь. С пациентами умеешь. А с собой – нет.
Вера не ответила. Она смотрела в окно. Они проезжали мимо её собственного дома – серая девятиэтажка, пятый этаж, третье окно справа. Артём должен был быть уже дома. С четвёртого класса он приходил из школы сам. С восьмого – предпочитал никого не видеть часа полтора после уроков.
Она подумала: а я когда в последний раз спрашивала у себя – мне как, нормально?
И не смогла вспомнить.
***
Вечером она пришла домой в половине девятого. Артём сидел на кухне и ел. Он умел греть еду сам – это она научила его лет в десять. Перед ним стояла тарелка с гречкой и котлетой. Он жевал, глядя в телефон, лежавший экраном вверх.
– Привет.
– Угу.
Вера повесила куртку. Поставила сумку в угол – справа от двери, как обычно. Плечо ныло.
– Как в школе?
– Нормально.
– Что по алгебре?
– Четыре.
– Хорошо.
Она помыла руки. Села напротив сына. Достала из холодильника то, что осталось со вчерашнего дня. Налила чаю.
Они сидели и ели молча. Артём не смотрел на неё. Он смотрел в телефон – там что-то мигало, переключалось, снова мигало. Вера подумала, что не знает, что он сейчас разглядывает. Не знает, что ему смешно, что ему скучно. Не знает его друзей по имени – только по прозвищам, которые он иногда роняет.
Когда-то она знала.
Когда-то, года четыре назад, Артём рассказывал ей про свой день по дороге из школы. Он хватал её за рукав и тянул, чтобы она шла быстрее, потому что ему не терпелось рассказать, что было на физкультуре, или кто кого толкнул, или какую оценку ему поставили. Она помнит это ощущение – маленькая рука в её рукаве, и она идёт быстрее, чем ей хочется, потому что ему не терпится.
Четыре года назад Олег собрал сумку и уехал. Артёму было десять. И с тех пор он никогда больше не дёргал её за рукав.
– Мам, – сказал Артём, не отрываясь от телефона.
– Что?
– Ты чего не ешь?
Вера посмотрела в тарелку. Она и вправду не ела. Сидела с вилкой в руке и смотрела в окно.
– Задумалась.
– Ага.
Он больше ничего не спросил. Доел, отнёс тарелку в раковину, вымыл за собой. Это тоже она научила. Ушёл в комнату. Закрыл дверь.
Вера осталась одна на кухне.
Она сидела ещё минут двадцать, не зажигая верхний свет. В окно было видно двор. Кто-то выгуливал собаку – маленькую, лохматую, которая постоянно останавливалась и нюхала землю. Хозяин – мужчина в тёмной куртке – терпеливо ждал.
Вера подумала про листок. Про то, как он его держал между пальцами.
«А ваш номер там есть?»
Она тут же встала, пошла мыть посуду. Руки сразу нашли горячую воду, губку, моющее средство. Кожа на тыльной стороне ладоней была шершавая, как плохая бумага – от десятков обработок антисептиком за смену. После горячей воды стала ещё суше.
«А ваш номер там есть?»
Она закрыла воду. Вытерла руки. Пошла в комнату.
***
Три дня прошли быстро. Вера работала в дневную – два дежурства. Вызовы обычные: гипертония, перелом у ребёнка в ледовом дворце, роды преждевременные – два сложных часа, но обошлось. К пятнице она устала так, что думала не приходить.
Но пришла.
В восемь вечера. Без формы. В обычной куртке и джинсах. Волосы собрала в хвост, как всегда – иначе мешают.
Сергей открыл сразу, как и в первый раз. На нём был другой свитер – не серо-синий, а тёмно-коричневый. Тоже чистый, тоже выглаженный.
– Здравствуйте.
– Здравствуйте. Я зайду?
– Конечно.
Прихожая была та же. Крючок, тумба, зелёные обои. Только теперь на тумбе лежал листок – тот самый, с синей шапкой. Он не убрал его. Не положил в ящик, не спрятал. Оставил на виду, как напоминание.
– Я без формы, – сказала она зачем-то.
– Я вижу.
Прошли на кухню. Чайник уже закипал. Он, видимо, поставил его заранее. Две кружки – та же новая для неё, та же с отколотым краем для него.
– Как ваши дни? – спросила Вера.
– По-разному. Два дня было нормально. Один – хуже.
– Позвонили в какую-нибудь службу?
– Нет.
– Почему?
Он посмотрел на неё. Не отводя глаз.
– Потому что я ждал пятницу.
Вера не нашлась, что ответить. Она села за стол. Он налил чай.
– Сергей Вадимович.
– Просто Сергей.
– Сергей. Я хочу, чтобы вы кое-что поняли. Я не терапевт. Я фельдшер. Я не могу вас лечить. Я не могу быть тем, кто. Ну. Кто заменит вам профессиональную помощь.
– Я знаю.
– Тогда что вы делаете?
Он долго молчал. Потом сказал:
– Я год ни у кого ничего не просил. Ни одного раза. Даже соли у соседей. Когда мне стало плохо, я не знал, кому звонить. Друзья остались у жены – это её друзья были, в основном. Коллеги – когда увольняли, все попрощались, и никто больше не написал. Мать умерла в двадцатом. Отец ещё раньше.
Он посмотрел в кружку.
– Я вызвал скорую, потому что это единственный номер, который точно кто-то возьмёт. Я знал, что вы не сможете мне помочь. Но мне нужно было, чтобы хоть кто-то пришёл.
Вера слушала.
– А вы пришли. И посидели. И не сделали вид, что всё в порядке. Это больше, чем мне дали за год.
– Сергей.
– Я не прошу ни о чём. Правда. Я просто хотел сказать – спасибо. И я не собираюсь. Ну. Как-то странно себя вести. Вам не нужно беспокоиться.
Вера молчала. Потом сказала:
– Я к психотерапевту сама хожу. Уже два года. Раз в три недели. Он мне в первый раз сказал: «Вы на скорой привыкли спасать других. Спросите у себя, от чего вы так долго убегаете».
– И что вы ответили?
– Ничего. Я заплатила и ушла. Потом пришла через три недели. И мы разговаривали.
Она посмотрела на него.
– Я не могу вас спасти. Но я могу сказать: то, что вы попросили о помощи, – это не слабость. Это то, на что многие не решаются годами.
Он кивнул. Не сразу. Как человек, который впервые слышит то, что ему по-настоящему было нужно услышать.
Они говорили ещё часа полтора. О работе, которой у него пока не было. О её смене. О том, что во дворе опять вздулся асфальт. О мальчике на самокате – Сергей тоже его видел. Вера посмеялась, когда узнала.
В половине десятого она ушла. В этот раз она не оставила листок. Он у него и так был.
***
Две недели она не приезжала. Работа, Артём, обычная жизнь. Но каждый день – два-три раза – думала о нём. Не тревожно. Просто как думают о человеке, о котором привычно думать.
Он ей не звонил. Номер она оставила в самом конце второй встречи, уже на пороге, – простой рабочий, личный не решилась. Звонить не звонил. Иногда писал – коротко, дважды в неделю. «Всё в порядке». «Сегодня хуже, но держусь». «Был в поликлинике, записался к психотерапевту через месяц – раньше мест нет».
Она отвечала так же коротко. Так было проще.
Во вторник через две недели Вера была на подстанции. Десять утра, между вызовами. Она сидела в комнате фельдшеров, пила чай из термоса – свой, домашний, с мелиссой. Люба курила в форточку.
– Вера, – хрипнула рация. – Там у ворот мужик. К тебе.
– Какой мужик?
– С термосом. Спрашивает Веру Кирилловну.
Люба подняла бровь. Долго не опускала.
Вера встала. Пошла к воротам.
Сергей стоял у ограды, чуть в стороне, чтобы не мешать машинам. В руках у него был термос – металлический, серебристый, с красной крышкой.
– Вера.
– Сергей. Что случилось?
– Ничего. Всё нормально.
Он протянул ей термос. Рука у него чуть дрожала, но не сильно.
– Я подумал. Вы на сменах. Форма не самая тёплая, а на улице уже зябко. А чай, вы говорили, домашний любите. Я сварил. С имбирём и лимоном – если не нравится, вылейте.
Вера взяла термос. Он оказался тяжёлый и горячий. К крышке был прижат листок, чуть зацепившийся за резинку. Тот самый. Сложенный вдвое.
– А это зачем?
– Это ваш. Я подумал – пусть лежит здесь. Не у меня. Мне он больше не нужен.
Он сказал это спокойно. Без пафоса.
– Сергей.
– Я пошёл. Не хочу мешать. До пятницы?
– До пятницы.
Он кивнул, развернулся, ушёл. Не спеша. Руки в карманах старой куртки, плечи чуть сутулые, но не ссутуленные.
Вера стояла с термосом. Смотрела вслед.
Люба подошла сзади.
– Ну ты даёшь!
– Люб.
– Молчу-молчу. Но чай дай понюхать.
***
Артём заметил не сразу.
В первые дни, когда Вера стала приходить вечерами и разговаривать по телефону вполголоса, он ничего не сказал. Он просто смотрел со стороны. Она ходила по кухне, с телефоном у уха, и говорила странные фразы – не такие, как с коллегами, не такие, как с Олегом. Спокойнее. Иногда смеялась – тихо, одной половиной рта, но по-настоящему.
Вот это его и зацепило.
Он не помнил, когда мать в последний раз радовалась не из вежливости. Полгода назад? Нет – дольше. Месяцев восемь, наверное.
Он приглядывался ещё две недели. И однажды вечером, в среду, когда она пришла с работы и, не снимая куртки, сняла с правого плеча сумку, опустила её у ног и стала растирать ноющее место, – он сказал:
– Мам.
– Что?
– Ты смеёшься в телефон.
Вера замерла. Рука всё ещё лежала на плече. Она посмотрела на сына – он сидел за столом, перед ним был учебник по истории, открытый на какой-то главе про Пётра Первого.
– Тебе это мешает?
– Нет.
Он помолчал.
– Просто. Я заметил.
Вера села на табуретку. Та же, мелькнуло в голове, на какой сидела в тот день в тридцать седьмой квартире. Хотя это была другая табуретка, конечно.
– Артём.
– Что.
– Если ты хочешь спросить – спроси.
Он посмотрел в учебник. Потом на неё. Ему было четырнадцать, и он умел хмуриться в точности как его отец. Она давно замечала. Но говорить не говорила.
– Это мужчина?
– Да.
– Ты с ним встречаешься?
– Нет. Мы разговариваем.
– А.
Он снова посмотрел в учебник. Потом снова на неё.
– А он. Нормальный?
Вера неожиданно для себя улыбнулась. Широко.
– Он нормальный. Он тоже один живёт. Его уволили с работы, он ищет. Ему сорок семь.
– Сорок семь – это много.
– Сколько есть, столько есть.
– А как его зовут?
– Сергей.
– Сергей, – повторил Артём, как будто пробуя. – Ну ладно.
Он закрыл учебник. Встал. Взял свой стакан – сам себе налил чаю, пока она не видела, – и пошёл в комнату. На пороге обернулся.
– Мам.
– Что.
– Ты правое плечо всё время потираешь.
– Сумка тяжёлая.
– Ты её восемь лет таскаешь справа. Я замечал.
Вера смотрела на сына. Он стоял в проёме двери, в старой футболке с какой-то надписью на английском – она не разобрала. И говорил ей то, что никогда раньше не говорил.
– Ты же всегда мне говорила: не носи рюкзак на одной лямке, спина будет кривая. А сама.
– А сама.
– Ну. Я просто.
Он пожал плечами. Ушёл в комнату. Закрыл дверь.
Вера сидела ещё долго. Термос Сергея стоял на столе – она брала его на смены, а пустой оставляла в пятницу у него на кухне. Он возвращал полный. Это превратилось в их маленький ритуал. Металлический, серебристый, с красной крышкой.
Она смотрела на термос. И думала, что за четыре года – за четыре года – сын впервые сказал ей что-то, что не было ни ответом на её вопрос, ни жалобой, ни просьбой.
Он сказал ей о ней.
***
Утром, в пятницу, Вера собиралась на работу. Уже стояла в прихожей, надевала куртку. Сумку повесила справа – как обычно.
Артём вышел из комнаты. В пижаме, заспанный, волосы торчали.
– Мам.
– Что?
– Подожди.
Он ушёл. Вера ждала, поглядывая на часы – опоздания не будет, ещё минут десять есть. Артём вернулся. В руках у него была сумка – не её рабочая, а старая спортивная, которую ей подарил Олег лет семь назад. Она так ни разу её и не надела. Чёрная, с серыми вставками, с длинной регулируемой лямкой.
– Пересложи туда, – сказал Артём.
– Зачем?
– Носи через левое плечо. Или вот так, через голову. Она большая, всё влезет.
– Артём.
– Мам. Ты же сама говорила. Спина. Кривая. Помнишь?
Она помнила. Семь лет назад, когда он пошёл в первый класс, она каждый день говорила ему это.
Вера сняла с правого плеча рабочую сумку – не сразу, как будто прощаясь. Открыла. Стала перекладывать – тонометр, аппарат ЭКГ, набор с лекарствами, папку с бланками, свои перчатки, ключи. Артём стоял рядом и смотрел.
Когда она закончила и застегнула новую, он взял её, перекинул лямку через голову матери – с левого плеча к правому бедру, крест-накрест. Поправил.
– Вот.
Вес распределился по спине. Плечи встали ровнее.
– Спасибо.
– Ага.
Он уже уходил обратно в комнату. Но на пороге обернулся ещё раз.
– Мам. А Сергей. Он может прийти. Ну. Когда-нибудь. Если захочет.
– Я ему передам.
– Ага.
Он ушёл. Закрыл дверь.
Вера постояла ещё секунд десять в прихожей. Сумка висела крест-накрест, ровно. Так она её не носила уже восемь лет.
Правое плечо всё ещё было выше левого – на полтора сантиметра. Это не исправишь за утро. Но как-то, может быть, за год.
Она взяла термос со столика у зеркала. Вышла из квартиры, спустилась по лестнице. На улице было холодно, пахло мокрыми листьями – октябрь заканчивался. У подъезда её ждал знакомый чёрный «рафик» скорой. Люба курила в приоткрытое окно.
– Ого! – сказала Люба, увидев сумку. – Это что за дела?
– Сын.
Люба посмотрела на неё. И не стала ничего спрашивать. Только кивнула.
Вера села в машину. Поставила термос между сиденьями. Вечером его наполнят снова.
Адрес на первом вызове был незнакомый. Пациент – тоже. Но это уже не имело значения.
Она ехала работать. В свой район.