Лидия подписала последнюю бумагу и отложила ручку. Всё. Квартира теперь её, а мама – нет.
Пальцы оставили на документе чуть влажный отпечаток. Директор дома престарелых, женщина в строгом жакете, забрала бланк с одобрительным кивком. Лидия не смотрела на мать. Смотрела на пластиковый цветок в вазе на столе – пыльный, искусственный, вечный.
Анна Ивановна сидела у окна и смотрела во двор, где по асфальтовой дорожке медленно шёл старик с палочкой. Она уже собрала свой чемоданчик, один-единственный, синий, с потёртыми уголками. В нём поместилось всё: два халата, тапочки, фотография в рамке и томик Ахматовой. Остальное, как сказала Лидия, здесь ни к чему.
– Об условиях вы уже знаете, – голос директора был ровным, как поверхность стола. – Навещайте, конечно. Это важно для адаптации.
Лидия кивнула. Практично. Рационально. Маме здесь будет лучше: уход, врачи, общество. Ей одной в трёхкомнатной квартире было тяжело. Она же сама жаловалась на сердце, на суставы, на одиночество. Это было решение. Необходимое.
Она помогла матери встать, взяла тот самый синий чемодан. Рука Анны Ивановны была лёгкой и сухой, как осенний лист. Они молча прошли по длинному коридору. Пахло антисептиком и тушёной капустой. Из-за одной из дверей доносился монотонный, надрывный кашель.
– Комната 47, – сказала санитарка, распахивая дверь. Узкая кровать, тумбочка, шкаф. И окно, точно такое же, как в кабинете директора.
Анна Ивановна отпустила руку дочери, подошла к кровати, поправила подушку. Потом обернулась. Её глаза за стёклами очков были спокойными, почти пустыми.
– Всё возвращается бумерангом, дочка. Всё.
Она сказала это тихо, без упрёка. Констатация. Лидия сжала ручку чемодана так, что костяшки побелели.
– Отдыхай, мам. Я заеду в выходные.
Дверь закрылась с тихим щелчком. Лидия вышла на улицу, вдохнула полной грудью. Свободно. Теперь можно жить.
*
Ключ повернулся в замке с громким, победным щелчком. Тишина в квартире была иной – не маминой, а её, Лидиной. Она сняла туфли, прошлась босиком по паркету. Пыльные полосы от передвинутой мебели, прямоугольники на обоях, где висели картины. Она их сняла в первую очередь.
Она включила телевизор в гостиной, просто для фона. Поставила чайник на маминой кухне, где всё было знакомо до тошноты: трещинка на кафеле у раковины, скрипящая дверца шкафа. Запахло пылью, лавандой из шифоньера и чем-то кислым – забытый суп в холодильнике.
Лидия села в мамино кресло у окна. Именно в нём Анна Ивановна проводила последние годы, глядя на тополь во дворе. Обивка была шершавой, продавленной. На тумбочке лежала открытка. Лидия взяла её. Детская аппликация, кривые буквы: «С днём рождения, мамочка!» С обратной стороны её же, семилетний, почерк: «Любимой маме от Лидочки».
Она отшвырнула открытку в угол. Сентиментальность. Прошлое. Теперь здесь будет современный ремонт, minimalist, светлые тона. Ничего лишнего.
Но ночью она проснулась от звука, которого не было. От тишины. Гул холодильника, тиканье настенных часов в прихожей – маминых часов, с кукушкой. Она всегда их заводила. Лидия встала, прошла в прихожую. Часы тикали, мерно, неумолимо. Она не знала, как их остановить. Просто стояла и слушала, пока по спине не пробежали мурашки.
*
Навестить она собралась только через десять дней. Купила коробку дорогого печенья, пачку хорошего чая. Практичный подарок.
Комната 47 встретила её запахом лекарств и тёплого воздуха от кондиционера. Анна Ивановна сидела в том же кресле, но уже в своём синем бархатном халате. На коленях – томик Ахматовой.
– Как самочувствие? – спросила Лидия, ставя пакет на тумбочку.
– Ничего. Живём.
Разговор не клеился. Лидия рассказывала о планах на ремонт, о том, что продаст старый сервант. Мама кивала, смотрела в окно. Потом спросила:
– Цветы на балконе поливаешь? Герань засохнет.
– Поливаю, – соврала Лидия. Она даже не заходила на балкон.
Перед уходом, уже в дверях, Анна Ивановна вдруг сказала, не оборачиваясь:
– В ящике комода, под бельём, там кое-что осталось. Моё. Прибери, если что.
По дороге домой Лидия решила, что это бред, старческая забывчивость. Но вечером, открывая ящик комода, наткнулась на свёрток. Старая шаль, а в ней – записная книжка в кожаном переплёте, потёртом до дыр.
Лидия пролистала. Телефоны, давно несуществующие, рецепты, даты. И на последней странице, аккуратная запись, сделанная маминым твёрдым почерком: «Сергей Петрович. Сейф. 14.03»
Четырнадцатое марта. За две недели до переезда сюда. До того дня, когда Лидия объявила о своём решении.
*
Нотариальную контору Сергея Петровича она нашла в старом центре, на втором этаже дома с лепниной. В кабинете пахло деревом и старой бумагой. Сам нотариус, седой мужчина в пенсне, разглядывал её с немым вопросом.
– Я дочь Анны Ивановны Семёновой, – сказала Лидия, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Она оставляла вам что-то на хранение? Запись от четырнадцатого марта.
Сергей Петрович долго молчал, перебирая папки на столе. Потом вздохнул.
– Да. Оставляла. – Он достал маленький ключ, положил на стол. – Но я должен был передать это вам только после… Ну, вы понимаете. После.
– После чего? – голос Лидии стал тише.
– После её смерти. – Нотариус поправил пенсне. – Но раз вы здесь… Ваша мать, Анна Ивановна, оформила у меня завещание. За день до вашего визита в дом престарелых. Она пришла сюда сама, пешком. Очень трезвая, очень ясная голова.
Лидия перестала дышать. В висках застучало.
– И?..
– И она лишила вас права наследования. Всё её имущество, в том числе квартира на Профсоюзной, 42, переходит в собственность благотворительного фонда помощи одиноким пенсионерам. Вступает в силу после её кончины. – Он протянул ключ. – Это от сейфа. Там лежит заверенная копия. Оригинал – у меня.
Мир не рухнул. Он замер, превратился в вакуум. Лидия слышала только тиканье своих часов и далёкий гул трамвая за окном.
– Почему? – выдохнула она.
– Она сказала, что дочь, которая сдаёт мать в дом престарелых, чтобы завладеть жильём, в наследстве не нуждается. – Сергей Петрович говорил сухо, без эмоций. – Сказала, что вы всё равно придёте сюда, когда найдёте её записку. Она вас знала.
*
Лидия не помнила, как вышла на улицу. Ключ от сейфа нотариуса лежал в кармане пальто, холодный и тяжёлый, как гиря.
Она вернулась в квартиру. Вечерние сумерки наползали длинными тенями. Всё было на своих местах: продавленное кресло, сервант, который она хотела выбросить, часы с кукушкой в прихожей. Они тикали. Они всё ещё тикали.
Она стояла в прихожей, не в силах сделать шаг вглубь. Квартира была чужим музеем, где каждое кресло, каждая трещинка на потолке кричали об одном: «Ты потеряла всё. Ты потеряла всё».
«Всё возвращается бумерангом, дочка. Всё.» - стучало в голове
Лидия медленно опустилась на пол, прислонилась спиной к двери. Холодный паркет просачивался сквозь тонкую ткань брюк. Она сжала в кулаке тот самый ключ – единственное, что ей теперь досталось от матери. И тишина вокруг стала абсолютной, кроме мерного, неумолимого тиканья часов.