Это история о предчувствиях, хрупкости человеческого счастья и упрямой силе жизни.
В 2010 году наша жизнь текла полно и ясно, как глубокая река, в тишине своих домов, в привычном круге забот, в уверенности, что завтрашний день будет лишь продолжением сегодняшнего. В августе мы с мужем отправились в паломническую поездку в Задонский мужской монастырь. Воздух в Задонске был густым, пах ладаном и цветами. Нам посчастливилось встретиться с прозорливым старцем, видевшим не только этот мир. Владыка Никон, с глазами, в которых светилось смирение и любовь, посреди спокойной беседы вдруг произнес: «Война висит в воздухе, она неизбежна». Меня тогда обдало холодом. Мы приехали туда за советом и утешением, а получили предупреждение. Слова упали в душу, как тяжелые камни в колодец.
Но знаете, как устроена человеческая психика? Мы ведь профессиональные оптимисты. Я смотрела на солнце, на золотые купола и думала: "Ну какая война? Неужели люди в 21 веке допустят это безумие? Неужели Бог попустит такое зло? Мы же люди, наделенные разумом, мы договоримся." Тогда, в золотом мареве монастырского двора, это казалось нелепицей, диким диссонансом. Мой разум, воспитанный на идеалах гуманизма и уверенности в незыблемости прогресса, отказывался принимать это откровение. Мне казалось, что наша реальность, по милости Божьей, окажется лучше этих суровых пророчеств. Как же я тогда ошибалась. История, эта безжалостная и слепая стихия, не считается с желаниями отдельного человека и врывается в тихую гавань частного существования.
Мы жили в иллюзии безопасности, подобно тому «золотому веку безопасности», который так вдохновенно описывал в своих мемуарах Стефан Цвейг в начале 20 века. Я открыла для себя этого писателя уже будучи взрослой. Каждая его история заставляла меня размышлять о жизни, а его биография не могла оставить меня равнодушной. Случайно попавший ко мне томик его произведений занял достойное место на книжной полке рядом с моими любимыми мастерами прозы А.П. Чеховым и Ги Де Мопассаном.
Стефан Цвейг был «гражданином мира», сыном богатого еврейского предпринимателя из Вены. Баловень судьбы, венский интеллектуал, собиравший рукописи Моцарта и друживший с Фрейдом. Стефан вырос в «золотом веке безопасности», где казалось, что прогресс и культура навсегда изгнали варварство. Он тоже когда-то верил, что разум восторжествует над звериным началом. Его мир рухнул дважды. Сначала пришла Первая мировая, а потом крах империи и приход нацистов... Тень свастики накрыла его библиотеку, его дом в Зальцбурге, его право называться человеком своей культуры.
Его книги жгли на площадях, его вычеркивали из жизни. В 1934 году он покинул Австрию, понимая, что Европа, его «духовная родина», совершает самоубийство.
Для меня, жительницы Артемовска-Бахмута - города, который когда-то был полон роз и детского смеха, наш "золотой век безопасности" закончился в 2014-м, но звоночек для меня прозвенел чуть раньше. Я помню как в преддверии нового 2014 года я с двухлетним сыном ехала в лифте вместе с соседкой Людмилой Анатольевной. Она была женщиной верующей и незаменимой помощницей у отца Сергия в Николаевском храме. Тогда были волнения на Майдане Незалежности в Киеве. Я не особо обратила внимание на эти митинги молодежи. Все мы крутимся на своих орбитах. Я поздравила Людмилу Анатольевна с наступающим Новым годом, а она ответила, что " боится как бы не началась война". Она меня озадачила и напугала этими словами. Мне было очень страшно за детей. Я вспомнила слова владыки Никона и начала внимательнее следить за событиями.
А в 2022 году наша жизнь начала рушиться как карточный домик и мы сразу лишились всего: крова, нажитого десятилетиями, покоя и самой веры в безопасность земного бытия. С начала 2022 года мы живём в постоянном страхе и тревоге за свою жизнь, за жизнь наших близких. Миллионы людей, в том числе жители моего городка превратились в поток беженцев, покидающих свой город, увозя лишь самое необходимое, оставляя свои ценности на поругание разрухе и огню. Каждая семья, познавшая ужас войны, стала несчастлива по-своему, неся в себе ту особенную, неизлечимую рану, которую наносит человеку сознание совершающегося над ним насилия.
Мы переехали подальше от военных действий в Запорожье. Новое место, старые страхи. Однажды, после страшного обстрела, когда бомба едва не уничтожила многоэтажный дом, я увидела чудо. Старые высокие тополя, эти безмолвные свидетели, приняли на себя основной удар, заслонив людей своими ветвями. Знакомая моя, чья рассада помидоров, нежная надежда на будущий урожай, была сметена взрывом вместе с окном, стояла оглушенная среди руин. Жители половины дома остались без окон и без балконов. Люди забивали проемы фанерой, щитами, жили в темноте, как в склепах, но были рады, что остались живы.
Прошло несколько месяцев и ситуация вообще не изменилась к лучшему. Мы продолжаем слышать печальные известия о погибших людях и видеть разрушения. Всё это очень тяготит и наполняет страхом нашим сердца. Страх стал фоном, как гул холодильника. Но в один прекрасный день я шла мимо того самого пострадавшего дома и зажмурилась. Дом сверкал. Он стоял, словно заново рожденный, вопреки логике разрушения. Десятки новых, одинаковых, ослепительно белых окон отражали солнце. Новые балконы, чистые лавочки, уютный обустроенный скверик. Мамы везут деток в колясочках. Жизнь, эта неутомимая сила, вновь брала свое. Люди все отремонтировали, залатав все дыры.
Я с необыкновенной радостью и надеждой смотрела на это и думала: мы ведь как муравьи. Кто-то, огромный и безжалостный, прокладывает свой путь не считаясь с муравьями, наступает на наш муравейник, растирает его подошвой, а мы, едва пыль уляжется, вылезаем из щелей и снова тащим свою соломинку. Снова строим ходы. Нас невозможно сломить, пока мы вставляем окна и сажаем помидоры.
В этот момент, глядя на эти окна, я вспомнила события из жизни любимого писателя Стефана Цвейга. Моя судьба, отделенная от его судьбы столетием, странным образом зарифмовалась с его биографией. В этом изгнании я часто обращалась мыслью к судьбе писателя. Этот человек, наделенный утонченным умом и чувствительностью, пережил в первой половине своего века те же потрясения, что выпали и нам. Он был сыном богатого дома, гражданином просвещенной Европы, но вихрь истории сорвал его с места, превратив в вечного странника.
Он переехал в Бразилию, в прекрасный Петрополис. Вокруг были пальмы и вечное лето, а в его душе - вечная зима и пепел сожженных книг. Потеря дома - это не просто потеря стен. Это потеря части собственной души, оставшейся в вещах, в запахе дома, в виде из окна. Цвейг не вынес зрелища гибнущей цивилизации. Он разочаровался. В феврале 1942 года, в далекой Бразилии, Цвейг и его жена Лотта приняли смертельную дозу веронала.
Он добровольно отказался от жизни, написав в своем последнем письме: "После шестидесяти требуются особые силы, чтобы начать жизнь заново, а мои силы исчерпаны годами скитаний... Я приветствую всех моих друзей! Пусть они еще увидят утреннюю зарю после долгой ночи! А я, слишком нетерпеливый, ухожу раньше их".
Глядя на то, как в нашей стране, в тени бесконечной тревоги растут мои дети, я понимаю это изнурение. Мы оба — он в 1942-м, и я в 2022-м — оказались свидетелями того, как культура и человечность капитулируют перед первобытной яростью.
На меня все предыдущие события оказали огромное влияние. Иногда мне кажется, что я сломалась, силы мои закончились и я не могу встать и жить дальше. Ведь раньше я жила в уверенности, что жизнь человека и соответственно, мир, - это же самое главное. Что у меня и тем более у моих сыновей есть будущее и они не будут страдать от войн или голода, как мои предки. Но произошло то, что произошло. Уже 12 лет, большую часть своей жизни, мои дети живут со стойким ощущением, что мир — штука ненадежная.
Цвейг не дождался мира всего три года. Три года из его шестидесяти одного - крошечный срок в масштабах истории, но непосильный для одного разбитого сердца. Он не увидел восстановленных зданий, дня Победы, тожества добра над злом. Он не дождался рассвета, потому что его внутренний взор был слишком сосредоточен на закате.
Мы же, прожившие двенадцать лет в тревоге, знаем теперь: мир — это не просто отсутствие стрельбы. Мир — это то состояние души, когда ты, несмотря на потерю всего земного, продолжаешь верить в ценность и целесообразность жизни. Нужно не просто ждать тишины, а учиться жить прямо сейчас, в этих неуютных реалиях. Как бы ни было тяжело «маленькому человеку» под сапогом истории, именно его способность вставлять окна и растить детей вопреки всему — это и есть то, на чем держится мир.
А мир обязательно наступит — это так же неизбежно, как восход солнца после самой темной ночи. Он уже прорастает сквозь эти новые белые окна. Жизнь продолжается в ее простом, животном и в то же время божественном проявлении, пока муравей тащит свою соломинку. И я свою тоже донесу.
Нужно было просто немного подождать, Стефан. Нужно было просто позволить солнцу взойти еще один раз.