Глава 2 Десять лет тишины
Чимин уже месяц слушал понравившееся радио. Это стало его личным, почти интимным ритуалом, о котором не знали даже участники группы. Иногда, возвращаясь после изнурительных репетиций в свою квартиру в Ханнам-доне, он даже не включал свет, а просто падал на диван, втыкал в уши беспроводные наушники и включал прямой эфир «Голоса Кореи» через приложение. Так ему зашла передача и голос ведущей. Звонить на радио он совершенно не собирался — публичность и так душила его со всех сторон, а раскрывать душу перед всей страной казалось верхом безумия. Но всегда внимательная и чуткая Соён сама, сама того не зная, натолкнула его на эту мысль.
Она говорила правильные слова. Не заученные фразы из учебника по психологии, а живые, выстраданные. А значит, у нее была своя грустная история. Пак Чимин слишком хорошо знал, что такое прятать боль за улыбкой на сцене. Он был экспертом в этом. Не мог человек, не сталкивавшийся с серьезными трудностями, с настоящей бездной, отвечать так логично и понимающе. Она знала, что нужно говорить, знала, какое именно слово заденет нужную струну в душе конкретного человека, позвонившего в студию. Она словно видела их насквозь, сквозь радиоволны и телефонные искажения.
Но иногда, в редкие моменты скепсиса, Чимину казалось, что это просто её голос так завораживает. Что именно тембр, эти мягкие, обволакивающие ноты, делают обычные слова особенными. Ведь человек, находящийся на грани отчаяния, нуждается порой просто в элементарной человеческой поддержке. Несколько вовремя сказанных слов могут воскресить надежду или, наоборот, если ступить на неверную, непротоптанную дорожку, можно только сильнее разбередить душевную рану. Не зря говорят: слово не воробей, вылетит — не поймаешь. Но Кан Соён всегда знала, что сказать каждому. Опыт, практика, годы в эфире... и, как подозревал Чимин, собственные незажившие шрамы решали всё.
Еще был один важный, почти мистический момент, в котором Чимин боялся признаться даже самому себе. После прослушивания передачи он стал хорошо спать. Это было чудом. Он не понимал, в чем магия, но он словно успокаивался под этот голос. Его перестали терзать собственные думы о будущем, о правильности выбранного пути, об одиночестве в толпе. Ему перестали сниться «рабочие» сны: кошмары, где он выходит на сцену и забывает хореографию, или где микрофон не работает, а зал смеется над ним. Он просто нормально и крепко спал. И даже если сон был предательски коротким — всего три-четыре часа между ночной съемкой и утренним перелетом, — он просыпался на удивление бодрым и полным сил. Его это невероятно радовало, ведь график жизни айдола был совершенно ненормированным. Переезды, перелеты через океан, длительные съемки клипов и бесконечные репетиции к турам не способствовали здоровому режиму. Он всегда сам включал это радио, когда был за рулем, и просил водителя включать именно эту волну, когда его везла машина компании. Менеджер Сон Ходжун уже даже не спрашивал, что включать, — частота была настроена по умолчанию на всех устройствах в автомобиле Чимина.
После того ночного разговора с ведущей, когда её голос, казалось, лился прямо в его голову, Чимин испытал странное чувство. Словно они говорили наедине, и вся остальная страна куда-то испарилась. Конечно, перед выходом в эфир с ним долго и вежливо говорил помощник продюсера. Чимин честно, но без деталей, обрисовал тему: «одиночество на вершине и поиск себя». Его голос пропустили через простой фильтр, чтобы не узнали, и дали «зеленый свет». После разговора осталось чувство какой-то недосказанности, нерешенности вопроса. Но Чимин, как человек разумный, понимал, что нелегко вот так, сходу, открыться и доверить свою историю миллиону незнакомых слушателей. Да и эфирное время было ограничено безжалостной сеткой вещания. Возможно, когда-нибудь он действительно услышит её историю и поймет мотивы, которые движут этой женщиной с голосом ангела-хранителя.
Соён же пережила очередной мощный всплеск эмоций, и ей было совсем непросто вернуть свое моральное состояние в привычную, зацементированную годами норму. Дома она долго стояла под почти обжигающим душем, подставив лицо под тугие струи воды, и словно смывала с себя не только усталость, но и чужие проблемы, и собственные, всколыхнувшиеся со дна души страхи. Потом пила давно остывший кофе, сидя на широком подоконнике в гостиной, поджав ноги, и смотрела на ночной, переливающийся миллионами огней Сеул. Город, который никогда не спит, так же как и она. Обдумывала всё произошедшее и опять, в очередной, бесконечный раз, принимала своё прошлое.
Десять лет назад она была юной, только оперившейся после института девочкой с горящими глазами и впервые устроилась на радио. Это была ее мечта — быть причастной к созданию эфиров. Она была простым ассистентом, «девочкой на побегушках», и выполняла всю самую черную и сложную работу. Её никто не жалел, заставляя делать всё, что только можно, вплоть до заказа кофе и обедов для старших коллег. Хотя по документам она числилась младшим редактором. Стать ведущей она в то время совершенно не планировала, ей нравилось быть в тени, частью механизма. Дома была мама, младшая сестра и старенькая собака породы джиндо. Они её поддерживали и пытались помочь хотя бы морально, видя, как она выматывается на нелюбимой работе. Так прошло три года. Три года терпения и надежды.
В Южной Корее все знают неписаный закон: плохо работающим или жалующимся не видать карьерного роста. Тут надо стиснуть зубы, терпеть и работать на износ, и, возможно, однажды тебя заметят и продвинут дальше. Но Соён не повезло — её заметил совсем не тот, кто должен был. За год до того рокового Рождества к должности главного продюсера пришёл сын предыдущего начальника, молодой человек по имени Хван Инсу. Он оказался мерзким, скользким типом с сальными глазами и чувством вседозволенности, подкрепленным папиными деньгами и связями. Поначалу никто не замечал его наклонностей, он умело носил маску респектабельного наследника, но потом по коридорам радиостанции поползли грязные слухи о вечеринках в отелях и девушках, которые после них внезапно увольнялись и исчезали из поля зрения. Соён за тот год ни разу лично не сталкивалась с ним, оставаясь незаметным винтиком в редакционном отделе, пока не наступила та самая Рождественская вечеринка, которая разрубила её жизнь на «до» и «после».
В компании решили пойти нестандартным путем и устроили костюмированную вечеринку в шикарном отеле в районе Мёндон. Условие было одно: все должны присутствовать минимум в маске, в которой лицо человека будет неузнаваемо. Этакая анонимная вакханалия под соусом корпоративного праздника.
Соён пришла в нежно-голубом струящемся платье феи, которое одолжила у сестры, и в изящной кружевной маске, закрывавшей только верхнюю часть лица. В компании дальше её отдела её мало кто знал в лицо, поэтому она не особо старалась себя скрыть. Но многие мужчины смотрели на неё оценивающе и хотели то ли пообщаться, то ли пригласить на танец. Она чувствовала себя неуютно под этими взглядами, словно товар на витрине. Ближе к полуночи, когда шампанское лилось рекой и большинство гостей уже были под изрядным действием выпитого, к ней подошел молодой человек в агрессивной черной маске Бэтмена. Он был очень настойчив, его пальцы буквально впились в её локоть, и она, будучи воспитанной в духе «нельзя отказывать старшим», не смогла ему отказать в танце. Хотя внутренний голос кричал: «Беги!». Под конец танца, когда она уже собиралась сослаться на головную боль и сбежать домой, к ним подошел официант с подносом и предложил шампанское. Соён не пила в этот вечер, ведь ей еще возвращаться на другой конец города, поэтому она подумала, что от одного символического глотка ничего не будет. Она лишь пригубила бокал, чтобы не обидеть настойчивого кавалера.
Но... Один глоток. И вот уже её сознание плывет, как в густом липком тумане. Картинка перед глазами распадается на пиксели. Её ведут куда-то по длинному гостиничному коридору с приглушенным светом. Рядом всё тот же парень в маске Бэтмена, и кажется, что сзади, гогоча и перешептываясь, идут еще несколько человек. Слышится мерзкий смех, как сквозь толстый слой ваты. Она вроде пытается сопротивляться, но руки и ноги не слушаются, становятся ватными, чужими. Ей насильно, зажимая нос, вливают в рот еще несколько глотков того же напитка, и мир окончательно гаснет. Тишина. Пустота.
Пришла в себя она только в больнице. Белый потолок, писк аппаратов и запах медикаментов. Тело было похоже на тряпичную куклу, с которой вдоволь наигралась свора бродячих псов. Везде: на руках, на бедрах, на шее — багровые ссадины и множество синяков, переходящих в сплошные гематомы. Боли она почти не ощущала, скорее всего, ей вкололи лошадиную дозу обезболивающего и снотворного. Но самое страшное было в другом — в памяти зияла черная дыра. Последнее, что она помнила: коридор с ковровой дорожкой и чья-то рука, открывающая дверь в номер отеля.
— Доброе утро. Вы очнулись? Как самочувствие? — в палату вошел немолодой врач с усталыми глазами и сразу перешел к осмотру. Всё по стандарту: давление, зрачки, рефлексы.
— Что произошло? Как я здесь оказалась? — голос Соён был хриплым и чужим. У неё было гораздо больше вопросов, но она интуитивно понимала, что доктор вряд ли посвящен во все детали.
— Я вас сейчас осмотрю, и к вам зайдут сотрудники полиции. Думаю, они смогут лучше объяснить ситуацию, — доктор быстро закончил осмотр, избегая её взгляда, и вышел, пообещав зайти позже.
Вслед за ним в палату тут же зашли две женщины в строгих штатских костюмах. По их цепким взглядам сразу можно было угадать представителей закона.
— Госпожа Кан? Мы можем немного поговорить с вами? — обе выглядели благодушно, но за этой мягкостью чувствовалась сталь.
— Да, вполне. Простите, не знаю, как к вам обращаться, — Соён решила не спрашивать в лоб, кто они такие, и без того всё было ясно.
— Конечно. Я детектив Чхве Суджин, — представилась та, что присела на стул рядом с кроватью. — Моя коллега — психолог госпожа Пак Юна. Что вы помните из рождественского вечера? — Психолог встала у окна и просто ободряюще кивнула, давая понять, что она здесь для поддержки.
— Последнее, что я помню... это танец с парнем в маске Бэтмена и бокал шампанского. Но я выпила только глоток, клянусь, — голос Соён задрожал. — Расскажите, что произошло? Почему я в таком виде? — Она уже понимала по звенящей тишине в палате и по сочувствующим взглядам, что случилось нечто непоправимое, ужасное. Боль внизу живота стала медленно, но верно просыпаться, пульсируя тупой, выворачивающей наизнанку болью.
Детектив Чхве, тщательно подбирая слова, медленно стала рассказывать. Её и еще одну девушку, которую Соён не знала, насильно привели в номер-люкс на верхнем этаже. Там над ними несколько часов издевались мужчины в масках во главе с её собственным начальником — Хван Инсу. Их насиловали по кругу, избивали, снимали происходящее на камеры телефонов, наслаждаясь унижением и беспомощностью жертв. В обычной ситуации, как мрачно заметила детектив, после таких «оргий» девушек больше никто и никогда не находил. Они просто исчезали, становясь безымянными файлами в полицейской базе пропавших без вести. Но в этот раз случилась роковая для преступников ошибка. Второй девушкой оказалась дочь очень богатого чеболя, председателя крупного холдинга. Человека, который всегда незримо контролировал каждый шаг своего единственного ребенка. В телефон девушки был с завода впаян миниатюрный датчик слежения, и благодаря ему служба безопасности успела ворваться в номер и предотвратить два чудовищных убийства. Охрана выбила дверь, когда обе девушки были уже на грани жизни и смерти.
Неделю после этого Соён провела в реанимации, балансируя между жизнью и смертью. И только пару дней назад её перевели в общую палату, но держали в состоянии контролируемого медикаментозного сна. То, что она сейчас видела на своем теле — синяки и ссадины — было уже этапом заживления ран. И еще она с ужасающей ясностью поняла: если бы та, вторая девушка, тоже была бы простой и никому не нужной, как она сама, то гнили бы их тела сейчас где-то на дне холодной реки Хан, опутанные цепями. Беседу в итоге пришлось отложить, просто потому что сознание Соён не смогло сразу вместить и переварить все эти чудовищные факты. У неё началась сильнейшая паника, тело затряслось в беззвучных рыданиях, и докторам пришлось срочно вколоть сильное успокоительное, чтобы девушка не навредила себе.
Весь процесс расследования продлился больше шести мучительных месяцев. За это время выяснилось столько ужасающего о той компании «золотых мальчиков», что кровь стыла в жилах даже у видавших виды следователей. Они частенько устраивали подобные закрытые вечеринки, приглашая в основном бедных и безродных девушек, стажеров или официанток, которых никто не станет искать с особым рвением. Та злополучная Рождественская ночь просто дала сбой в их дьявольском механизме: парни перепутали маски, ошиблись в выборе жертв и взяли не тех девушек.
И благодаря связям, деньгам и бешеной ярости отца богатой пострадавшей всех причастных, несмотря на их влиятельные семьи и попытки замять дело, посадили. Даже связи семьи Хван не помогли — слишком уж громкий и резонансный вышел скандал, пресса растащила дело на цитаты.
Намного позже, когда суды отгремели, а виновные отправились по тюремным камерам, случилось то, чего Соён боялась больше всего. Память, временно утраченная и заблокированная психикой ради самосохранения, стала возвращаться. Ночами, во сне, её сознание стало подкидывать обрывки, фрагменты, звуки и запахи той самой ночи. Крики, чужие потные руки, вспышки камер и собственное унижение. То, что она так хотела забыть, пришло к ней с утроенной силой. И следующие два года она потратила на бесконечные сеансы у психиатра, на горы антидепрессантов и снотворного, на реабилитацию, чтобы просто научиться жить заново. Научиться не вздрагивать от каждого мужского прикосновения и не плакать по ночам.
Продолжение следует...
С любовью, Кэтрин...
Начало истории