Я давно собираюсь написать отзыв на книги любимого писателя. И это не фигура речи. Действительно, долго собираюсь, больше двадцати лет. За это время несколько раз начинала черновики, но все сводилось к казенным фразам: "нравится", "интересно", "хватает за душу", "глубокое впечатление". Не то!
Никонов - как первая любовь-откровение. Встреча, удивление, узнавание - себя и мира вокруг. Оказывается, о себе и мире вокруг можно рассказать так интересно, что слушателей схватит за душу. Читатели прижмут книгу к сердце и будут благоговейно молчать. Вот я и молчала.
Но весной 2026 года регулярно натыкаюсь на статьи разных блогеров, которые хвалят книги Николая Никонова. Я понимаю - это знак свыше. Кто может любить Николая Никонова сильнее, чем я? Кто может рассказать о нем лучше? Прочь старые сомненья и комплексы! Да будут все мои глаголы совершенны, когда начну вспоминать...
Первая встреча с книгой Николая Никонова у меня произошла в лагере под Тюменью, куда меня отправили на две недели после 6 класса. Родителям - сельским учителям, досталась от профсоюза путевка на летний отдых ребенка.
Холодный и дождливый июль 1993 года. Лагерь носил гордое имя Олега Кошевого. Утром - общая зарядка и сбор сосновых шишек по территории, вечером – конкурсы, концерты с номерами местной самодеятельности.
Из приемников звучала музыка «Кармен» про Сан-Франциско и «Ноль» - про настоящего индейца, которому завсегда везде ништяк. Поход в столовую ожидался как праздник и развлечение.
Я - скромная, стеснительная девочка вдали от дома и привычной обстановки, вокруг ребята шустрые, незнакомые. Сосновый лес, засилье комаров, уличный туалет на семь дырок в дощатом помосте. Тоска и стыд. Индеец из меня - никудышный...
Подружек я там не завела, девочки в нашем отряде казались старше, были городскими, модными, обсуждали наряды, мальчиков и косметику, а я писала в тетрадку стихи про то, как черемуха расцветает и старый забор обрастает мхом.
Однажды ночью после просмотра американского боевика я во сне завопила так, что перепугала девушек-вожатых из нашей дачки. Какой позор! - я плакала в подушку. На меня посматривали настороженно, не выкину ли чего похуже.
Я считала дни до конца смены. И вдруг кто-то подсказал, что в дальней дачке у озера есть комната-библиотека. Конечно, же я помчалась со скоростью мустанга. Но ассортимент показался скучен, издания старенькие. Абсолютно не зная авторов, взяла наугад две книги: Фёдор Кнорре «Бельчонок - черничные глазки» и Николай Никонов «Солнышко в березках».
История с белочкой - отдельная веха в моей биографии. Примерно до 12 лет я фантазировала себя этим лесным зверьком, будто живу в дупле, собираю на зиму запасы, всячески выживаю в дикой среде. Видимо, мультфильм «Лесные путешественники» пронзил однажды мое детское воображение и оставил след-шрам.
И вот провидение сжалилось, послало мне в лагерь книгу Кнорре. Самый подходящий сюжет для моего скорбного состояния: мужчина с юной душой фантазера и путешественника заблудился в зимнем лесу, нашел приют в охотничьей избушке, голодный и одинокий пытается выжить сам и выходить раненого бельчонка. При свете фитилька пишет историю этого самого бельчонка, то есть спасается творчеством.
Так был мне преподан первый урок от печали - если на душе темно и зябко - ищи клочок бумаги, открывай клетчатую тетрадь и пиши исповеди, письма, дневники, мемуары… пьесу можешь даже написать, утопию иль фантастический роман.
Но у героя Кнорре не было под рукой книг, а ведь это еще одно важнейшее средство спасения! Я открыла «Солнышко в береах» и словно вернулась домой.
Шел мне седьмой год, когда мы переехали к бабушке на кривую улицу Основинской слободы.
Уютно стоял дом бабушки на краю лесного лога. Дом двухэтажный, темный, состарившийся, с поломанной резьбой над окнами, с беленым кирпичным низом. У дома широкий двор, весь в мелкой траве, большой сарай с галереей и навесом, баня в огороде у речки.
С первых дней жизни на новом месте я полюбил огород у реки. Он стал для меня той прекрасной страной, которая есть в детстве у каждого - будь то двор, пустырь, поскотина, одичалый сад или хотя бы балкон пятого этажа с оранжевыми настурциями в щелястых ящиках.
А в моей стране был забор в зеленых лишаях…
Я сразу ощутила родственную связь с автором, я тоже писала стихи про мшистый забор - его так приятно трогать и нюхать! Он сказочный, древне-крестьянский и чуть-чуть жутковатый. Рассказы Никонова о свердловском детстве меня утешили и поддержали в тяжкий миг.
А на второй лагерной неделе прекратились дожди, и наконец-то проглянуло солнце - в соснах, правда, не в березках. Включилась я в отрядные дела, сочинила несколько задорных частушек для конкурса, придумала сценарий веселого номера, после отбоя в сумраке девчонки окружали мою кровать, слушали совиновские байки про летучую змейку из петушиного яйца и проделки лысановских колдунов. Жизнь, вроде, наладилась, но я считала дни до конца смены.
По возвращению домой вместе с печальными и стыдными эпизодами быта я надолго забыла и прочитанные в лагере книги. Наверно, психологическое вытеснение негативного опыта. Припрятала имена авторов на дно кладовой памяти. До поры.
В 9 классе сельской школы я была одной из лучших учениц. Мои стихи и рассказы регулярно печатали в районной газете. Я думала, что сочиняю отменно и даже слегка задирала курносый нос.
И вот в апреле пришло распоряжение от РОНО - к празднику Победы нужен текст на тему Великой Отечественной войны. Учительница литературы из параллельного класса поручила это задание мне. Я написала идеологически правильное эссе с упоминанием своих дедушек, погибших на фронтах, и бабушек, перенесших тревоги и тяготы тыла. Была уверена, что справилась на отлично. Сочинения мои всегда хвалили и читали перед классом вслух.
Однако Татьяна Николаевна вернула мне тетрадку с обилием красных пометок-вставок и «шапкой» из нескольких абзацев собственного вступления. То есть мое начало полностью перечеркнуто - не годится, слабовато для конкурсного эссе. Учитель предлагает свое, пишет за меня. Обычное дело для сочинений, идущих в район и в область.
Я переписала набело, перечитала, вдумалась и с горечью поняла, что не смогла бы так здорово сказать сама. С первых строк видна была уверенная рука русоведа, достойно владеющего словом, - человека, которому есть, что сказать по теме, притом искренне, просто и в то же время крепко, весомо. Значительно.
Меня охватила зависть и досада. Я устыдилась скудости своего языка, банальности мышления. И в то же время возникло острое желание научиться писать по-настоящему. Как это ценное искусство постичь?
Почему-то была абсолютно уверена, что должна писать так же хорошо, для меня это казалось делом всей жизни. И еще… это же ни с чем не сравнимое удовольствие. Сам процесс создания текста, когда чувствуешь, вот оно - могучее и живое, словно продиктовано свыше. Идеально составленные слова, тревожащие умы и души.
Татьяна Николаевна спросила, что я читаю? Она вела уроки в других классах, считалась дамой строгой, язвительной, не слишком аккуратной в учебном плане, то есть страстным импровизатором. Фигуру имела монументальную, голос громкий. Могла обидеть ученика пренебрежительным замечанием насчет внешнего вида или умственных способностей. Её любили, почитали и боялись одновременно. Ненавидели за грубоватый нрав и уважали за яркие уроки, театральные представления к праздникам.
На вопрос о читательском дневнике я слегка оробела и ляпнула название последней книги, что мама привезла из города - Эдгар Бэрроуз «Тарзан». Я прочла её за два дня взахлеб. Было круто! Такие приключении, такая интрига - ух! Не то, что надоевший, правильный Жюль Верн.
После моего лепетания о Тарзане на лице монументальной Татьяны Николаевны отразилось надменное презрение. Так гордые матроны смотрят на жалких плебеев, с голыми коленками ищущих престижного патроната.
— Это не литература, а мусор! Я тебе Астафьева принесу «Последний поклон». Вот что надо читать, а не всякую заграничную чушь, от которой плесневеют мозги.
И снова позор и стыд. Я же могла назвать другое имя… У нас дома большой книжный шкаф. А также в моем распоряжении целое Эльдорадо в пыльных коробках из рыхлого картона, стойко превозмогающего перепады годовых температур Западной Сибири. Великая и неохватная амбарная библиотека!
Летом после девятого класса в одной из коробок я откопала книгу Николая Никонова «След рыси». Вот она, темно-синий переплет, неприметная обложка. В сборник входили три больших текста: повесть «Мой рабочий одиннадцатый» - от лица учителя в школе рабочей молодежи, публицистический роман «След рыси» - сборник пёстрых глав о защите природы и человеческой души в дебрях всемирного рвачества и наживы, а также размышления коллекционера «Золотой дождь».
О, Никонов был страстный коллекционер! Он собирал знания, книги, людские типажи, кактусы, бабочек, птиц… впечатления и жизненный опыт. Жадно собирал, чтобы щедро отдавать в виде рассказов, романов, повестей, которые не просто читаются с интересом, а как литературная медитация лечат душу. Дарят гармонию. Если человеку дан талант так рассказывать о себе и мире вокруг, - мир не безнадежен.
Николай Никонов окончил Свердловский пединститут, работал преподавателем в военном училище, потом больше пятнадцати лет учителем истории в среднеобразовательной школе, получил пост директора школы рабочей молодёжи на Вторчермете г. Свердловска.
Я начала читать «Мой рабочий одиннадцатый» и поняла, что имела в виду Татьяна Николаевна. Книги бывают разные. Одни увлекательно - развлекательные, но только на один сеанс, перечитывать не будешь. А зачем? Сюжет знаешь, леденец растворился на языке, организм получил порцию драйва и пустые калории.
А вот другие книги даже в старом, мятом переплете хочется хранить и беречь, как сокровище. Касаешься их с нежностью и благодарностью, словно пожимаешь ладони доброго друга. И с дрожью предвкушения заказываешь новое издание на белой бумаге с чётким шрифтом, с вступлением велеречивого современного литературоведа. Чтобы любоваться и гордиться. А читать-то все равно будешь то самое - первое, жёлтенькое, привычное…
«Мой рабочий одиннадцатый» - книга-дневник, книга-размышление от лица молодого учителя-историка Владимира Ивановича, классного руководителя в школе рабочей молодежи на Урале в конце 70-х годов.
Ребята там сложные, разные по возрасту и наклонностям. И деревенские хозяйственные девушки и городские наглые хулиганы. Каждому яркому персонажу посвящена отдельная глава - кто таков, откуда вышел, куда стремится.
Учитель Владимир Иванович (двадцать четыре года от роду!) искренне хочет сеять разумное, доброе, вечное в души разноликой толпы, но порой опускаются руки. И тогда он идет за советом к своему старому учителю. Зовут его Яков Николаевич Барма (от детишек прозвище Бармалей), четвертая глава так и называется «У Бармалея».
И вот эта глава для меня - одна из самых уютных в книге.
Между окнами в деревянных вазонах росли перистые пальмы — канарский финик и латания, стоял аквариум, весь закрытый по поверхности овальными листьями водяных растений. За стеклом резвились красно-голубые светящиеся рыбки. «Неоны!» — подумал я.
Мне тоже и давно хотелось завести аквариум. Но хороших в магазинах не было, и я откладывал мечту до лета, когда надеялся заняться рыбками по-настоящему. Мечтать о любимом деле, о развлечении тоже большое удовольствие. Иногда это даже приятнее, чем само занятие...
А над аквариумом в корзинках из каких-то корней росли, свешиваясь темно-глянцевыми плетьми, орхидеи. Такие я видел в ботаническом саду, но там они были скучные и пыльные, а здесь они не только росли — цвели белыми и пятнистыми цветами, похожими на стайки присевших бабочек. Орхидеи... Пальмы!
Гудела, позванивала заслонкой печь. В комнате было тепло, чуть влажно, стоял нежный тонкий запах ванили.
Я вспомнила! Такие же тёплые чувства вызвала у меня глава «Вода из реки Лимпопо» у Константина Паустовского в «Повесть о моей жизни». Только там к учителю географии домой, словно в музей, пришел маленький гимназист - посмотреть коллекции растений и минералов, потрогать огромный глобус, развернуть карты.
Тайна и притяженье неведомого, волнительный дух открытий, наставничество, дружеское плечо и поддержка…
А еще моя любимая глава в «Рабочем одиннадцатом», когда учитель ведет своих подопечных в музей искусства. Экскурсовод уныло бубнит, дети скучают - и тогда Владимир Иванович начинает рассказывать сам - он же историк, и отчаянно любит живопись.
Николай Никонов обожал рисовать, изучал технику, много старался и горел этим делом, но пришлось отложить-забросить. Однажды признался себе, что при огромном желании нет способностей. Зато почти в каждой книге есть герой, который пытается рисовать картины, а в повести «Балчуг»…
Эх, разве я сумею в трех абзацах вам про «Балчуг» рассказать? Повесть вмещает судьбу лесника, который хотел стать художником, но с диагнозом «дальтонизм» отказался от мечты. Разочаровался в людях, в любви, забрался в глушь и надо же чем-то жить… Эта тема особенно волнует. Чем жить, если кажется, что вокруг лишь одни утраты. Одиночество и бесприютность. В "Кассиопее" Никонов поставит те же вопросы и покажет схожий ответ.
А герой "Балчуга" снова рисует. Просто для себя. Чтобы удержать на шершавом квадрате картона красоту цветущей черемухи и трепет осины на сентябрьском закате. И не прощает браконьеров, которые пытаются нарушить покой природы на вверенном ему участке. Защищает грудью кусочек этой хрупкой красоты.
Недавно прочитала отзыв современного критика о творчестве Никонова.
"Так сегодня не пишут", – такое мнение можно услышать от современного читателя, который познакомится с тремя малоизвестными рассказами Николая Никонова. Спору нет, действительно не пишут. В свете стремительно меняющегося художественного сознания рассказы "Второй хлеб", "Воробьиная ночь", "Юнона" и близкая к ним повесть "Валя Медведева" (последняя переиздавалась больше), кажутся простенькими и даже старомодными по манере письма.
Чего-чего? Так сегодня не пишут? И как Толстой с Достоевским сегодня не пишут - тогда зачем тогда их книги переиздают и отрывками во все учебники толкают? А Гоголь? А Салтыков-Щедрин? Неужто Никонов архаичнее сих гигантов русской литературы?
А как сегодня пишут?
Читаю книгу Елены Чижовой «Город, написанный по памяти», читаю Водолазкина «Лавр» и «Авиатор», дальше по премиальному списку Гузель Яхина, Евгений Прилепин, Алексей Иванов… делаю вывод, что мне, рожденной в 1981 году, приятней и ближе советская литература 60 - 80 - х.
Николай Никонов, Вера Панова, Валентина Осеева, Валентин Распутин, Виктор Астафьев, Чингиз Айтматов, К. Паустовский, Юрий Нагибин, Виталий Закруткин, Василь Быков, Борис Васильев, Евгений Носов, Николай Сладков.
Может, это по-детски и по-девчачьи, но я даже выделила - составила список любимых писателей на букву «Н»:
1. Николай Никонов ("Весталка")
2. Юрий Нагибин ( "Встань и иди", "Волховская тетрадь")
3. Евгений Носов («Усвятские шлемоносцы»),
4. Сергей Никулин ("Белые лебеди")
5. Иван Наживин ("Евангелие от Фомы")
6. Можно еще Николая Носова включить в список, «Незнайка на Луне» - шедевр для любого возраста.
Заметки на полях. Ивана Фёдоровича Наживина (1874 – 1940 гг.) мало кто знает, но он велик и могуч, как сам язык русский. О Наживине надо отдельно рассказывать. Его «Евангелие от Фомы» может мне заменить остальные святые писания. Такого Христа я готова всем сердцем понимать и любить. Он ближе мне, чем библейский образ сына Божьего.
Но сегодня разговор про писателя-сибиряка Николая Григорьевича Никонова.
Его творчество поразительно объемно и многогранно. Он пишет «Березовый листок» (1955 г.) - «Сказки леса» - сборник историй для детей, пишет лирические рассказы о природе - цикл «Перед весной» и "Подснежник".
Никонов обижался, когда его называли «уральским Пришвиным». Он имел право обижаться. Чуял свои силы и замыслы.
Пишет увлекательные книги о кактусах и певчих птицах - о том, что знает досконально, желает увлечь других. Побывав во Франции, пишет путевые заметки "Париж стоит мессы" (1988 г.), масштабный травелог о странах Европы и Скандинавии "Северный Запад". В настоящее время некоторые издания публицистическая редкость.
Никонов пишет «Солнышко в березках», «Глагол несовершенного вида» и "Когда начнешь вспоминать" - повести взросления и самоосмысления, которые сейчас модно называть «я-роман» и «автофикшн», рассказывает о чувствах подростков, причем обоих полов. И как он мог так глубоко понимать девчоночью психологию? Об этом чуть позже, когда речь пойдет о "Весталке".
Меня всегда удивляет, что каждая новая книга Никонова в моей жизни - словно подарок и важная веха на пути. Собрание сочинений в девяти томах - эпоха и ворох судеб человеческих в ладонях, в охапке - и нет скучной, пустой книги, неудачного эксперимента. Я собирала книги Никонова по одной, часть купила на книжных развалах, в разделах букинистики, заказала на Авито, часть нашла - просто нашла на улице. Или они меня нашли.
Если что-то любишь и жаждешь - неистово-жарко или смиренно-тайно: "Ах, если бы вдруг..." - обязательно встретишь. Может, не сразу... даже успеешь отвлечься, забыть, - настигнет, само придет в руки, покажется на глаза. Этому уже не удивляюсь, просто знаю и верю. И этой спокойной уверенности в себе обязана науке любимого автора.
Вот «Кассиопея» - повесть о неразделенной любви скромного студента Лесотехнического института к загадочной красавице из состоятельной семьи. Кажется, сюжет прост и потрепан, но в этой книге мне открылась бездна звезд, которая вместе с нравственным законом, наполняет душу священным трепетом. (Повторяя знаменитое выражение Канта).
Снегирев встретил девушку на катке, подойти и познакомиться не посмел, но забыть не смог и, выучив, ее маршруты, просто любуется издали.
Товарищи дают советы:
- Э-э... Дон Жуан! Их же как бабочек надо ловить сачком! Прозевал - улетела. А парни теперь пошли - из зубов вырвут. Ты, Снегирь, просто мямля и рохля, дитя не нашего века... Учти, сила женщины в её слабости. И они любят сильных. Они любят настойчивых, решительных. Приноси ей цветы, встречай каждый день. и зря глядишься в зеркало так часто. Красота мужчины в его уме. Но не гляди на нее глазами влюбленного кролика и не заикайся. Женщины презирают растерянных.
После учёбы Снегирёв отказался от места ассистента на кафедре лесоводства, отказался от выгодного места в пригородном лесничестве и попросился в далекий Усть-Туман, подальше от города и своей недоступной "звезды". Товарищам и ректору его порыв не понятен, а Снегирев хочет забраться в волчий-медвежий угол, чтобы разобраться в себе. И однажды в тоскливой осенней глуши слишком внимательно смотрит в дуло ружья. Будто на нашёл самое быстрое и простое решение от одиночества.
И на руку ему слетает красный лист.
"С запахом листа было столько связано, столько дней, вечерних звезд, инеев, которых он помнил с детства, солнечного света в окошко, каких-то надежд...
Он вздохнул, отер свободной рукой лицо, простая мысль вдруг пришла ему в голову: "Если все это: сучки, шишки, трава, береза, - не зря родилось, росло и отмирало в свой срок, вновь воскресало с весенним теплом, несло великую силу жизни в бесконечном подвижническом совершенстве природы - разве не было его, Снегирева, рождение той закономерной случайностью, которая дала возможность ощущать и осмысливать этот мир. Разве не для него эти звуки, запахи, свет и тьма. Разве не счастье даже только видеть эти молодые березки, кусты, черные ёлки, остывающее железо заката, край неба, багровый в синеву, и звезды над ним? И разве не больше, наконец, все то, что является жизнью, одной своей необходимой частицы, название которой любовь...
Тихо-тихо он положил ружье, положил и отстранил.
Николай Никонов - художник, психолог, философ. Я считаю его своим учителем, потому что многое показал, открыл, научил смотреть шире, видеть глубже.
Книги Никонова похожи на хлеб насущный. И разные, как разным бывает хлеб - серый ржаной с кисловатой корочкой и сдобный пышный кулич с изюмом. Но всегда насыщают, придают сил, чтобы двигаться дальше.
Подчеркну еще раз - все книги Никонова люблю, каждая история - ценность, даже дискуссионной тематики. Особенный для меня писатель. Родная душа. Юрия Нагибина тоже люблю, но некоторые рассказы прочла по диагонали - многословно и скучно, а повесть о матадорах "Один на один" вовсе не смогла осилить и более не примусь. (Ту самую повесть, с которой Павел Кухмиров так неудачно начал знакомство с Нагибиным...).
Так же и Евгений Носов. "Усвятские шлемоносцы", "Варька", "Яблочный спас", "Красное вино победы" - душу встряхнули, остались колкой занозой в памяти, а пару других историй пробежала по строчкам - понятна тема, можно лист перевернуть.
С текстами Николая Никонова у меня такого не бывало.
Он самородок сибирский, наш уральский Златоуст. Жаль, мало знают сейчас. Надо возвысить голос, напомнить или познакомить.
Интересно, что бы сказала Татьяна Николаевна, прочитав мой отзыв на творчество любимого писателя. Может, похвалила бы, а, может, снисходительно пробормотала:
"Ну-у, для домохозяйки не так уж плохо..."
(о "Весталке" в следующей статье)
(10.12.1930 - 11.06.2003 гг.)