22 апреля родился Владимир Набоков. В этом материале «Правила жизни» исследуют семейную историю не только великого писателя, но и представителя одной из самых любопытных дореволюционных династий – политиков, филантропов, купцов, промышленников и ученых.
Весной 2020 года мы с коллегами, разделенные карантинными границами, встревоженные неясным будущим, совещались по почте и в зумах, о чем говорить на очередных Набоковских чтениях. До 125-летия Набокова оставалось еще четыре года, но, как всегда, нас волновали тайны уникального писателя. Тогда возникла идея круглого стола «Набоков во время чумы»: как этот восприимчивый, ранимый художник смог выстоять во времена красной большевистской чумы, а потом коричневой чумы фашизма? Он сумел не просто не согнуться душевно, когда в эмиграции ломались и даже кончали с собой, не выдерживая нищеты, неудач, гонений, многие деятели искусств. Набоков смог перелинять, словно змея или ящерица, и остаться собой. Сменил писательское имя с Сирина на Набокова, язык книг с русского на английский и сохранил дар, душевную свободу, витальность, иронию и презрение к тирании, как точно заметил филолог Михаил Вайскопф.
Тогда я в который раз задалась вопросом, волновавшим меня с первого, еще студенческого, прочтения Набокова: почему он был именно таким? В чем причина, источник, корень этого аристократизма души и несгибаемой силы духа, а не только редчайшего таланта?
Ответить на этот вопрос можно цитатой из всенародного любимца – булгаковского Воланда: «Как причудливо тасуется колода! Кровь!» – как ее ни произнеси, хоть с холодноватым акцентом новомодного насмешника-дьявола Аугуста Диля, хоть с вескими царственными интонациями Олега Басилашвили. Кстати, и искристого дара насмешки, и своеоб разной царственности Владимиру Набокову было отпущено щедро. И от высших сил, как их ни назови, и от интереснейшего, многоликого рода – династии Набоковых. Широкая публика склонна замечать лишь ту информационную пену, которую ей показали на поверхности бурного потока набоковской биографии, да и показали те, кто не заглянул в глубокие воды этой реки и не увидел в ней ни поющих русалок, ни пестрых рыб. Спроси любого – выложат лишь обрывки неверно истолкованных фактов: «отпрыск богатейшей петербургской семьи, аристократ, беглец, белоэмигрант, из Европы перебрался в Америку и ради славы и денег написал одиозный роман «Лолита» о нимфетках, а значит, и сам был не прочь, да еще и сноб и не выносил Достоевского». Вот дежурный набор.
Но чтобы понять Набокова как одного из величайших писателей двадцатого века и неординарную личность, нужно отвернуться от домыслов и мифов. И проследовать из королевства кривых зеркал в персональную вселенную Набокова. Эту вселенную мы не поймем, если не узнаем историю династии Набоковых. Историю его великолепного наследства. Не миллионов, не особняков и усадеб, а чего-то неизмеримо более важного. Недаром в своих мемуарах Набоков писал, что презирает россиянина-зубра, ненавидящего советскую власть, потому что она отняла у него земли и деньги: сам Набоков стоически перенес эту потерю и резкую смену статуса – с потомка знатной и богатой семьи на нищего эмигранта-литератора, порой даже гувернера. Но в его книгах звучит пронзительная нота, тоска по утраченному миру с его неповторимым очарованием. Именно поэтому Набоков снова и снова возвращается к картинам прошлого. Без истории набоковской семьи не было бы героев его последнего завершенного русского романа «Дар» – семьи Годуновых-Чердынцевых: путешественника-естествоиспытателя Константина и его сы-на-литератора Федора.
Даже в 1969 году, уже в Америке, в фантасмагорическом романе «Ада, или Радости страсти», написанном уже по-английски, на пике славы, вызванной «Лолитой», Набоков снова возвращается к истокам. Эта барочная семейная сага развертывается в зазеркальном мире Антитерры, где никакой революции не было, и это сон о России прошлого. Как замок из кубиков, как складные картинки-«пузеля» (так он называл пазлы), Набоков собирает гибрид Америки и России, где весь памятный ему с детства уклад жизни сохранился, только оброс фантастическими деталями: да, здесь есть белые океанские лайнеры и поезда, но телефоны вместо электричества работают на водяной тяге, а над барской усадьбой летит моторный ковер-самолет, унося юных любовников, отпрысков дворянского рода. Во время работы над «Адой» Набокова отделяли от детства и юности в России десятки лет, и все-таки в обитателях Антитерры угадываются воспоминания о тех, кто когда-то окружал его в России. Экстравагантные аристократы, сановники, ученые, артисты, все эти Дурмановы и Виноземцевы не появились бы, не напиши Набоков раньше яркие мемуары Conclusive Evidence («Другие берега»), где обрели литературное бессмертие его предки.
Из набоковских экскурсов в историю династии видно, что многие века род, где сплелись известные фамилии, развивался по накатанному пути. «По отцовской линии мы состоим в разнообразном родстве или свойстве с Аксаковыми, Шишковыми, Пущиными, Данзасами», – писал Набоков. Перед нами проходит вереница персонажей, и о многих можно было бы написать отдельный роман. Среди них немало и обрусевших иностранцев, например, Корфы и фон Грауны. Набоков вглядывается в прошлое с азартным любопытством исследователя: «усыпанные бриллиантовыми знаками участники славных войн»; «есть министр юстиции Дмитрий Николаевич Набоков (мой дед)», «сибирский золотопромышленник и миллионщик (Василий Рукавишников, дед моей матери Елены Ивановны); есть ученый президент медико-хирургической академии (Николай Козлов, другой ее дед)». Последнему Набоков, по его словам, отчасти обязан научным складом ума и, добавлю, интересом к темным уголкам человеческой психики: Николай Илларионович Козлов был патологом, автором работ о помешанных и самоубийцах, а во многих книгах его потомка появляются фигуры безумцев и даже маньяков, и мы видим искаженный мир их глазами.
И заметьте: рассказывая историю династии, Набоков выбирает для каждого из портретов занятные и яркие подробности, а не сухие, как гербарий, факты. Автор романа «Смотри на арлекинов!», он и историю воспринимал через цветные ромбики усадебного окна – его излюбленный образ. Например, о Карле-Генрихе Грауне, композиторе и оперном теноре, придворном Фридриха Великого, Набоков весело сообщает, что его предок как-то экспромтом заменил прямо на сцене часть оперной партии, которая ему не понравилась. Истинно набоковская изобретательность! А вот одна из бабушек Набокова, Прасковья Николаевна Тарновская, – выдающийся врач-невропатолог и антрополог, криминолог-исследователь и, кроме того, общественный деятель, активная поборница женского образования в России. (Возможно, именно за последний пункт ее жестоко, но, конечно, образно и талантливо высмеял в одном из частных писем мизогин Чехов.) Но сам Набоков из всей ее биографии выделяет одну подробность, драгоценную для него лично. Перед смертью Тарновская сказала: «Теперь понимаю: все – вода». Эти слова Набоков, с его острейшим интересом к метафизике, отдал умирающему персонажу «Дара», потомку Н. Г. Чернышевского, и в романе они – звено сложной цепочки размышлений автора о смерти и бессмертии. Думаю, Козлов и Тарновская – предки не только Набокова, но и Вана Вина из «Ады», писателя и психиатра, коллекционера безумцев. В биографии дяди, Константина Дмитриевича Набокова, писателя особенно интересует роль случайности в судьбе; тот два раза избежал гибели: один раз – вернув билет на «Титаник», и второй – отказавшись проехаться в карете с великим князем Сергеем Александровичем, которого уже подстерегал на московской улице бомбист Каляев. В династии Набоковых колода по-настоящему перетасовалась дважды, и второй раз был значительно причудливее. Но судьбоносным был и первый – знакомство и брак Владимира Дмитриевича Набокова и Елены Ивановны Рукавишниковой. Кое-кто из набоковской родни счел брак мезальянсом: Рукавишниковы были купеческим родом, да еще и эксцентричным. Иван Васильевич Рукавишников, дед Набокова, – меценат, миллионер, горный инженер, золотопромышленник, тайный советник, сенатор – отличался тяжелым характером. Возможно, это объясняло красочную неврастению его сына Василия, дипломата, эстета и франта, «дяди Руки», завещавшего племяннику Владимиру имение Рождествено, но объясняло и тонкий душевный склад Елены. Был год, когда она, уже став Набоковой, из-за невроза не могла жить в особняке на Большой Морской, и семья перебралась на Сергиевскую, в дом с кариатидами-стариками, куда Набоков позже отправлял играть в шахматы своего юного героя, гимназиста Лужина. (Он всегда щедро раздавал героям подробности детства.) Чуткость, ми-стическая восприимчивость Елены Ивановны, ее нежная красота, ее любовь к мужу и сыну – все это Набоков не раз воплотил в матерях своих персонажей.
Отец Набокова одновременно и наследовал династию, и выламывался из ее рамок своей независимостью характера и суждений. Блестящий юрист, политический деятель, он побывал и на фронте в Первую мировую войну, и в тюремном заключении по политическим причинам, и в рядах членов Государственной думы и Временного правительства. Журналист и публицист, он оставил яркое наследие, в том числе книгу очерков «Из воюющей Англии». Как правовед и юрист, упорно боролся за права евреев, что было очень не по нраву многим в светском обществе. Был равнодушен к почестям и, по словам Набокова, однажды преспокойно разместил в газете объявление о продаже придворного мундира. (Примерно в эти же годы, по воспоминаниям Марины Цветаевой, ее отец, профессор Иван Владимирович Цветаев, создатель одного из отделов Художественного музея в Москве, неохотно, но все-таки соглашается на пошив камергерского мундира и с недовольным видом снимается в нем на карточку.)
Перед отцом Набоков преклонялся не меньше, чем перед матерью. Историю о вызове на дуэль, который отец послал редактору газеты «Новое время» Суворину за пасквиль одного из журналистов, Набоков излагает дважды: в мемуарах и в рассказе «Лебеда». В 1928 году, уже в Берлине, В. Д. Набоков погиб, заслонив от пули черносотенцев-монархистов своего соратника П. Н. Милюкова. Гибель отца – по-своему логичное завершение истории современного рыцаря – для Набокова-сына стала едва ли не большим потрясением, чем эмиграция. Она породила незабываемый образ путешественника и ученого Годунова-Чердынцева в романе «Дар» – сильного и благородного. И эта же трагедия во многом определила острый интерес Набокова к сфере потустороннего, его попытки магическими сред-ствами литературы заглянуть за грань бытия, его личную мифологию, где души ушедших участвуют в судьбе живых. И все-таки брак Владимира Набокова и Елены Рукавишниковой совершился в рамках устоявшейся жизни, которую, правда, уже начинало потряхивать на поворотах «крутого маршрута» истории. Совсем иное дело – вторая и главная «перетасовка колоды»: союз Владимира Набокова и Веры Слоним, предопределивший личную и писательскую судьбу Набокова.
Набоков не любил избитые фразы и посмеивался над шаблонными выражениями о музах и вторых половинах, но в Вере он обрел и то, и другое. А на генеалогическое древо Набоковых был сделан благотворный привой – из совсем иной семьи, пусть и не знатной династии. Вера Евсеевна унаследовала свой твердый характер, острый ум и принципиальность от отца, Евсея Слонима. Несмотря на прекрасное юридическое образование он в свое время предпочел отказаться от адвокатской практики и карьеры, но не потерять еврейскую идентичность и не стать выкрестом. У Веры и Владимира было много общего еще в детстве – ранняя одаренность, разносторонние интересы. Познакомиться они могли еще в Петербурге, и неоднократно, но узор судьбы сложился только в Берлине. И здесь нам снова трудно понять, подражала ли жизнь искусству или наоборот: давняя поклонница стихов молодого Сирина, Вера познакомилась с ним на эмигрантском балу-маскараде и была в маске. Сцена словно из Блока, которого Набоков любил в юности.
Набоков, судя по изящной и острой шпильке, ввернутой в одном из романов, недолюбливал роман Маргарет Митчелл «Унесенные ветром» (как недолюбливал и многие бестселлеры и литературные сенсации, включая «Доктора Живаго»). Тем не менее именно «унесенными ветром» можно назвать и его самого, и Веру Слоним. Оба они, как и тысячи и миллионы других в те годы, были сорваны с привычного места и унесены в неведомое будущее «вихрями революции». Но, как и Набокова, Веру эти перемены не сломали. По той простой причине, что она была невероятной личностью.
Без нее не было бы ни Сирина, ни Набокова. Ей посвящены многие его книги. Она воплотилась во многих его героинях. Любовь к ней и сыну и страх за них отсветами падают на многие произведения Набокова. В одном из самых страшных своих романов – «Под знаком незаконнорожденных» – Набоков убивает триаду главных героев: ученого Адама Круга, его жену и маленького сына – и все это на фоне убогой и беспросветной реальности, выдуманной страны, где правит диктатор. Смерть от болезни, смерть от лап скудоумных садистов… Что это было? Некое подобие «ритуальной смерти», жертвы потусторонним силам, чтобы они не тронули настоящего Набокова и его близких? Избавление от пережитого страха? Ведь роман написан в 1947 году, а в 1940 году чета Набоковых едва ли не последним пароходом, с заболевшим маленьким сыном на руках, бежала из Франции от нацистов. И снова узор судьбы: делами русских эмигрантов во французском гестапо ведал тот самый Таборицкий, один из убийц В. Д. Набокова. И вокруг гибли близкие знакомые писателя, так что он и его семья чудом избежали казни. И идеальный треугольник «отец-мать-сын», о котором Набоков говорил, вспоминая детство, на этот раз уцелел. Писатель воспринял переселение на «другие берега» как перерождение, пересборку – из Сирина стал Набоковым и о Сирине писал, как о постороннем эмигрантском знакомце из прежней жизни.
Роль Веры и в новой жизни Набоковых была огромна. Их союз чем-то напоминает мне Волшебника и Хозяйку в «Обыкновенном чуде» Шварца: она невозмутимо сосуществует рядом с его ожившими персонажами, улыбается его чудачествам… Письма Набокова жене, дневники и записные книжки, которые сейчас публикуются, приоткрывают за-весу тайны – они, если использовать заглавие англоязычных мемуаров Набокова, самое что ни на есть убедительное доказательство известного изречения «В сродстве с безумством гений пребывает, и тонкая стена их разделяет». Там мы видим, как разлетаются сверкающие крошки, пока острый ум Набокова гранит алмазы очередной книги.
Многие пассажи и зарисовки, картины природы и ехидные портреты из своих писем Вере он бережно и бережливо перенес в книги. Владимир не только советуется с Верой по множеству издательских и житейских вопросов, он поверяет ей замыслы, сны, видения – что в его случае сплетено в клубок. Как о совершенно реальных людях, он пишет ей то о таинственном жильце Атмане, поселившемся у него дома, то о крошечном человечке Милейшем – этот обитает на письменном столе и тоже строчит Вере записочки шепелявым лепетом.
Проводить прямые параллели между автором и его персонажами – опасный путь (чего стоит знак равенства, который недалекие критики ставили между Набоковым и его порождением, несчастным монстром Гумбертом). И все-таки думается, что во многих книгах писателя – от «Защиты Лужина» до «Ады» – на свой лад отразились его отношения с Верой: и в том, как жена Лужина помогает своему гению «держать голову над темной водой», и в беспримерном, телепатическом, многолетнем взаимопонимании Ады и Вана.
Забота, понимание, самопожертвование – вот из чего состояла любовь Веры Набоковой. Она по много раз перепечатывала его рукописи. Вела немалую долю деловой переписки и переговоров и отвечала на звонки – или же они вели эти дела в четыре руки и на два голоса. В Америке она, а не Владимир села за руль, а ради безопасности в вылазках за бабочками в глухие уголки страны Вера приобрела револьвер и гордилась, что неплохо стреляет. К этому несгибаемому характеру отлично подходит прозвище «железная женщина» (так современники называли Нину Берберову). Не будь Веры – не было бы и набоковских книг. Она не только спасла от мусорного ящика рукопись «Лолиты», когда Набоков пал было духом. Много лет после смерти писателя она занималась его наследием, публикациями, переводами.
И рядом с ней был помощник. Ведь продолжатель набоковской династии, Дмитрий Владимирович Набоков, «наследный принц», единственный сын, тоже прожил жизнь, связанную с литературой. Он был похож на персонажей отца и стал прототипом одного из них – звездолетчика Ланса, который штурмовал неведомые планеты, как Дмитрий – горные пики. Альпинист, гонщик, оперный бас, певший на сценах знаменитых театров, он осуществил несбывшуюся мечту Владимира Набокова и приезжал в Петербург, в родовое гнездо – особняк Набоковых на Большой Морской, 47, в дом с мозаичным фризом. Дмитрий переводил книги отца и в свое время принял спорное, но важное решение: опубликовал черновики последнего набоковского романа «Лаура и ее оригинал», открыв нам дверь в алхимическую лабораторию писателя. Ведь «Лаура» издана как факсимиле тех маленьких библиографических карточек, на которые Набоков заносил фразы и абзацы, а затем тасовал колоду.
Династия Набоковых была и остается многочисленной и разветвленной. И многие действующие лица этого романа, где «не кончается строка», неизменно напоминают героев Набокова. Некоторые веточки семейного древа были трагически обломаны. Так, брат Набокова Сергей – поэт, переводчик и журналист – осуждал нацизм и погиб в нацистском концлагере Нойенгамме, куда попал вместе со своим сердечным другом. Еще одному брату, Кириллу, тоже поэту, мы обязаны русским переводом «Лолиты»: он навел автора на эту мысль, а после его неудачной попытки Владимир взялся за дело сам. Кузен Владимира Владимировича, композитор и музыковед Николай Набоков, оставил интереснейшие мемуары «Багаж», полные узнаваемой семейной иронии. Одной из сестер, Елене Набоковой-Сикорской, Владимир перед ее визитом в Монтре присылал шуточную инструкцию, как гостить у писателя, занимающего гостиничные апартаменты, – с рисунками. А она, в свою очередь, снабдила его блестящими зарисовками о Советской России, которые, как экземпляр редкой бабочки на булавке, нашли свое место в романе «Смотри на арлекинов!». Ее обширная переписка с братом – еще одна грань набоковского портрета, сохранившегося в веках.
В двадцатом веке династия Набоковых насчитывает и словесников, и переводчиков, и художников. Внук Ольги Набоковой, Владимир Петкевич, – профессор Карлова университета, специалист по структурной лингвистике. Надежда Ван Иттерзум – правнучка Натальи Набоковой де Петерсен, сестры Владимира Дмитриевича Набокова, – художница, чьи картины выставлялись в музее на Большой Морской. С набоковским Лужиным и другими персонажами мистически перекликается трагическая судьба Николая Дмитриева, дальнего родственника Набокова по материнской линии – из московских Рукавишниковых. Настоящий вундеркинд, сын художников, мальчик был феноменально одарен, и воздушность его работ напоминает писательскую манеру Набокова. «Блещи, пока блещется», – говорил Лужину его импресарио Валентинов. Коле Дмитриеву прочили славу, но он блистал недолго: в пятнадцать лет погиб под колесами грузовика. Его история вдохновила Льва Кассиля на «Повесть о юном художнике», а выставка картин Николая уже в наши дни прошла в музее Набокова – том самом доме на Большой Морской, где родился писатель.
Размышляя о бессмертии, Набоков предположил, что один из его героев, писатель Себастьян Найт, после смерти «живет, посмеиваясь, в своих пяти томах». Наследие Набокова насчитывает куда больше пяти томов. И в них живет и будет жить династия Набоковых.
Впервые текст опубликовали в печатной версии «Правил жизни» о династиях в апреле 2024 года