Фото:
Аналитический портал «Евразия.Эксперт» представляет цикл партнерских материалов журнала «Хан-Тенгри». Журнал «Хан-Тенгри» издается Институтом исследований и экспертизы ВЭБ с 2019 года. Его миссия – сохранение, осмысление и актуализация исторической и культурной общности России и стран Центральной Азии, а шире – всего евразийского пространства. Особенностью журнала выступает работа преимущественно в публицистическом жанре, который позволяет объемно продемонстрировать культурно-исторические связи народов наших стран.
Русскоязычная литература республик Средней Азии, ставших странами Центральной Азии – сложный культурологический феномен, во многом рождённый «культурной революцией» 20-30-х годов прошлого века, индустриализацией, ростом городов, планомерной модернизацией общества и отчасти планомерным, отчасти стихийным формированием новой многонациональной общности, именуемой «советский народ». Деревня, то бишь аулы и кишлаки, поехала в города, процессы массовой миграции (не всегда добровольной) превратили города в тигли, сплавлявшие местных и пришлых в коммунальные сообщества на основе, что неудивительно, русского языка. Сейчас иные из этих факторов утратили актуальность, иные и вовсе дали задний ход. Наступают новые времена, совсем другая эпоха, так что феномен этот – яркий, щедрый, многогранный феномен русскоязычия национальных литератур – понемногу уходит в прошлое, то есть имеет свои рамки как по времени, так и по масштабу. Изучать его будут долго и много – «большое видится на расстоянии», как сказал поэт.
Почему «многогранный»? Да потому, что он весь из оттенков и нюансов. Выражение «киргизский писатель Чингиз Айтматов» не режет ухо. А вот «казахский поэт и писатель Олжас Сулейменов» уже вызывает вопросы. «Русский писатель Сухбат Афлатуни, он же Евгений Абдуллаев» – приемлемо, а вот «русский поэт Шамшад Абдуллаев» – неверно в корне. Бахыт Кенжеев, безусловно, русский поэт, а вот Тимур Зульфикаров – он кто? (Правильный ответ – «суфий».) Отдельной шеренгой стоят русские писатели и поэты Центральной Азии с их поразительно глубоким, тонким проникновением в колорит и специфику региона: Юрий Домбровский, Вячеслав Шаповалов, Андрей Волос, Владимир Медведев – перечислять можно долго...
В редакции журнала «Хан-Тенгри» мы всех их именуем «евразийцами». В этом есть некоторое упрощение, но допустимое. Герой нашей сегодняшней публикации Бахытжан Канапьянов в какой-то мере может считать себя «гражданином мира» и именоваться, с подачи французских издателей, Жаном Бахытом, но гражданам мира отнюдь не запрещено быть евразийцами – как и наоборот. (У кого-то я прочитал, что «Жан Бахыт – личность планетарного масштаба» – и порадовался за своих братьев-казахов, умеющих мыслить глобально.)
Насквозь городской мальчик (Бахытжан родился в 1951-ом году в Кокчетаве) ходил в русскую школу – в городах было мало казахских школ. Много позже он напишет элегическое стихотворение о мальчике-казахе, который лошадей впервые в жизни увидел не в степи, а в цирке – и об отце мальчика, который с грустью наблюдает за восторгами сына.
«Я поэт, писатель, всю жизнь пишу на языке Пушкина. Но после декабрьских событий 1986-го за написанное в те годы стихотворение «Позабытый мной с детства язык» крепко по шапке получил. Там рифма есть «пресловутое двуязычие – двуличие». Вот за это больше всего досталось. Хотя стихотворение совсем о другом. В нем нет никаких националистических мотивов. Это сожаление «асфальтового» мальчика, воспитанного в городской интеллигентной среде, о том, что когда-то не знал родного языка», – вспоминает Жан Бахыт.
Казахский язык Канапьянов впитывал, переводя на русский классиков казахской литературы – Магжана Жумабаева, Шакарима Кудайбердиева. Перевёл, в том числе, фольклорную лирико-эпическую поэму «Кыз-Жибек» – «пять тысяч строк, пять лет труда... Мои дети узнали, что перевод поэмы – моих рук дело, только из школьной программы».
В 1977-ом году Канапьянов закончил Высшие режиссерские курсы в Москве, много работал в кино и на телевидении. Принимал участие в съемках фильма Э. Лотяну «Мой ласковый и нежный зверь». В 1983 году закончил Высшие литературные курсы. Своими наставниками считает Олжаса Сулейменова и Александра Межирова. – «Когда меня представляли Сулейменову, было сказано: «Вот смотри, Бахытжан, это Олжас, наш титан!», а Сулейменов и говорит: «Не верь никому, титан – это кипятильник». – Принимал активное участие в инициированном О. Сулейменовым движении за запрет ядерных испытаний. После аварии на Чернобыльской АЭС добровольно отправился ликвидатором на место аварии. Итогом поездки стала книга «Аист над Припятью», получившая премию Ленинского комсомола.
Вообще наград, титулов и званий у Канапьянова много – не будем утомлять читателей. Это воистину возрожденческого типа личность – боксёр, инженер-металлург, кинорежиссер, поэт, писатель, переводчик, руководитель первого в Казахстане независимого издательства «Жибек жолы», что в переводе, между прочим, означает «Шелковый путь» – самое что на есть евразийское название, согласитесь. Издание полного 50-томного собрания сочинений Мухтара Ауэзова – это его работа. А ещё – изюминкой на торте – он автор политического детектива с подкупающим названием «Хан-Тенгри».
Лично мне очень нравятся его афористичные высказывания, например:
– Утро начинаю с просмотра новостей в Сети. А на даче храню печатную машинку «Москва», так что я готов даже к концу света.
– С приходом в нашу жизнь электронной книги исчез аромат чтения.
– В 1977-м вышла моя книжка «Ночная прохлада», тридцать две страницы. В книжном как-то увидел, как девушка среди прочего купила и мой сборник. Выхожу за ней из магазина и небрежно так, кивая на «Прохладу», спрашиваю: «Интересная?» А она в ответ: «Мне ее в нагрузку дали». А чуть позже во время домашнего застолья дядя мой, генерал, бывший военный разведчик, долго поздравлял, говорил, что наконец в роду Канапьяновых, среди чингизидов, появился поэт, а потом перевернул книгу, посмотрел на цену и говорит: «Бахытжан, твоя книга десять копеек стоит! Дешевле, чем пустая бутылка!» Вот такими были первые рецензии на мою первую книгу.
А ещё, между прочим, Бахытжан Канапьянов является одним из инициаторов (наряду с Александром Ткаченко, Беллой Ахмадулиной и Андреем Вознесенским) учреждения под эгидой ЮНЕСКО Всемирного дня поэзии – начиная с 1999 года, он ежегодно отмечается 21 марта. Что, в общем-то, действительно дозволяет говорить о нём как о личности планетарного масштаба.
Ну, а о Канапьянове-поэте лучше всего скажут его стихи.
М. Т.
Из единого тюркского корня
Отчеканен наш образ в веках.
Нашей памяти чуткие кони
Проступают сквозь эпос в стихах.
Горстью проса я звёзды посеял.
Птичий путь воссиял над копьём.
Из единого тюркского эля
Нам Вселенная вышла шатром.
Торим путь евразийского мира
Свод небес над ладонью степи.
От Хан-Тенгри до крыши Памира,
До Стамбула, Дамаска, Каира,
И на север до Третьего Рима
Крепим звенья единой цепи.
Тайный принцип святой пирамиды,
Солнцеглазая вера внутри.
Неизвестные миру флюиды
Растолкуют ученые гиды,
Конспектируя календари.
***
ВДОЛЬ ГОРНОЙ РЕЧКИ НА КОНЕ
Вдоль горной речки на коне,
От озера всё вверх по склону.
Устроившись в седле – вполне
Устроен быт мой по сезону.
Вдоль горной речки на коне,
Под равномерный шаг гнедого
Я возвращал в себя – извне –
Протюркскую основу слова.
Я понимал полёт стрекоз
И взмах китайского удода.
По грудь тибетский камень врос
За речкой где-то там у брода.
Выносят камни письмена
Тюрки, Тибета, Чагатая,
С наскальным эпосом сплетая
На будущие племена.
Крылом вычерчивал орёл
Бессмертную поэму Тенгри.
А конь меня всё дальше вёл
От саков до ушедших венгров.
Не раз сменяется трава,
Вот снова за ущельем юрта.
Не обрывается тропа
Доисторического тюрка.
***
ГУСЬ НАД ГОРОДОМ
Гусь летит с перебитым крылом…
Два крыла твоих – радость да горе.
Не увязни в воздушном растворе,
Дикий гусь с перебитым крылом.
В новостройках не вспомнят о том,
Не помянут жильцы в разговоре.
Эх, крыла твои – радость да горе,
Дикий гусь с перебитым крылом.
Близко к озеру микрорайон,
Что раскинулся на косогоре.
Эх, крыла твои – радость да горе,
Дикий гусь с перебитым крылом.
Кто стрелял?
Он тебе незнаком.
Наследил он в небесном просторе.
Эх, крыла твои – радость да горе,
Дикий гусь с перебитым крылом.
На окраине строится дом.
Гусь летит с перебитым крылом.
***
ОЗОНОВЫЙ ВОЗДУХ
В ароматных иглах сосен,
Что так радуют на вид,
Воз невидимый отбросив,
Дух божественный стоит.
Где-то схватится устало
Под слоями атмосфер
С тем, что нас
сверх
пропитало –
По шкале научных мер.
Словно обращаясь к богу,
Жаждем чистого глотка…
Может, в этом нам помогут
Грозовые облака.
***
Затаилась в кронах осень,
Шелестит листва.
Ни о чём она не просит,
Ни к чему слова.
Как по древнему поверью:
Нас в природе нет.
Только чёрные деревья
Сквозь осенний свет.
***
ТАСБИХ
Перебирая чётки лет,
По памяти перебирая,
Года и даты извлекая,
Глубинный проступает свет
И – брезжит, в тайну облекая.
Судьбы невидимая нить
По времени в пространстве нижет,
Нам суждено на свете быть
И чётки памяти хранить,
Себя из прошлых лет я вижу.
Перебирая чётки лет,
По памяти перебирая,
Я не ищу для них ответ,
Я знаю, что ответа нет,
По узелкам в судьбу вникая.
В ней не рассыпались года
И даты уходящей жизни,
В ней все хранимо навсегда,
Что ей под током провода
И даже ритуал от тризны?!
Суровой нитью бытия,
Суровая она отчасти,
От холода и до огня,
До Судного, быть может, дня,
Да, этой нитью я причастен.
***
ТРИ ЧЕТВЕРТИ ВЕКА
Живи еще хоть четверть века…
Александр Блок
Три четверти века уже позади,
Три четверти века.
И в чётках былого ты миг свой найди
И – суть человека.
Нечет и чёт,
Перебирая тасбих,
Воспомнишь немало.
Стих времени гул,
Остается лишь стих –
Начало начала.
А зрение меркнет, но памяти свет
Тропой на дорогу,
Где вышла луна, никого уже нет
У Господа – Бога.
Три четверти века мне было дано
Сквозь рифмы, сквозь рифы.
Стою у окна, и раскрыто оно
Из реальности в мифы.
Осталось немного в котомке судьбы,
Хлеб с солью да звезды.
А может быть, звезды есть соль от ходьбы,
И птицы надежды от скрипа арбы
Попрячутся в гнездах.
Три четверти века уже позади
Три четверти века.
Тропою судьбы мне и дальше идти,
И помнить, что было однажды в пути,
До первых утрат,
До первой любви,
До детского смеха.
***
ИНОХОДЕЦ
(Мой образ Кулагера)
Бигельды Габдуллину
Я – иноходец,
Вне строя иду,
Мешает мне чей-то затылок,
Быть может, однажды с тропы я сойду,
Споткнувшись о камень,
Я упаду,
На радость злорадных ухмылок.
Я – иноходец,
Мне чистый ручей,
Увы, не найти в этой жизни.
Не надо пустых,
Громогласных речей,
Прошу вас, не надо
В час тризны.
Там месяц двурогий
Укажет мне путь.
В ущелье не до привала.
И звезды помогут
Всей грудью вздохнуть,
Там,
За седьмым перевалом.
Я – иноходец,
Иду не как все.
В народе своем
Инородец.
Сгорает звезда,
Степь в соленой росе.
И все-таки
Я – иноходец!
По жизни я вновь
Иноходью иду,
По жизни я вновь
Вымеряю ходьбу.
Мой вымер косяк,
Не кляну я судьбу
Вне строя, вне строя
Вновь будет мне шаг,
Иду я тропою исхода
Временем выверен,
Вымерен знак
Из племени
Знатного рода.
***
СТАРАЯ АЛМА-АТА
Н.И. Овчинникову
Природой сотворенный сад камней
Меж горных речек двух – Алмаатинок.
Там засмотрюсь на тишину снежинок,
Прислушаюсь к дыханию огней.
Мне в мире нет и не было родней
Той улочки, где черно-белый снимок
Всплывал из ночи памяти, а в ней
Звон под карнизом родниковых льдинок.
И в рифме «горы – город» есть ландшафт,
Там в мамин я закутывался шарф
В одном из обживаемых ущелий.
Пугасов мост. Фуникулер. Базар.
Кресты могил, и на холме мазар –
Сквозь голубые царственные ели.
***
МЕДЕО
Дороги горной серпантин
Петлял по склонам.
Стихийным росчерком вершин
Гудели кроны.
Столбы мелькали и дома,
Шуршали шины.
В который раз сводил с ума
Вираж машины.
И, повторяя поворот
Высокогорный,
Сталь конькобежца режет лед,
Скользя проворно.
Спираль движения звенит,
Щекочет нервы.
Сейсмологический зенит
Там, где-то в недрах.
Не раз качнемся на весах
И – на качелях,
Оценка в баллах и в очках
Во имя цели.
Ключами все заведено,
Но по соседству
С невидимым веретеном –
Душа и сердце.
Где вечен запах кизяка
И дым над речкой,
Пастушка на холме легка
Среди овечек.
***
КОНИ
Из города мальчик родом.
В ауле ни разу не был.
Он даже коней не видел,
Разве что на картинках,
Да вот еще на экране
Черно-белого телевизора.
Однажды отец мальчишки,
Где-то в конце недели,
А если точней – в субботу,
Решил повести сынишку
На джигитовку в цирк.
Увидел мальчик впервые
В жизни живых коней.
Вскакивая над креслом,
Глядит изумленно мальчик,
Как цирковая лошадь
Дает по арене круги.
Наездник – его ровесник –
Такие выделывал штуки
Под туловищем и шеей
Безропотного коня.
И только отец мальчишки
С грустью смотрел на это,
Далекое детство вспомнив,
Откуда примчался конь.
А мальчик глядел, смеялся.
А кони неслись по кругу,
А то, что отцу было грустно,
Мальчик не замечал.
***
На горной дороге в тумане,
На горной дороге в снегу,
Как будто бы мелочь в кармане,
Случайно найду я строку.
И, вторя, ей горная речка
Веселую пару найдет
У мостика возле местечка,
Где речка дает поворот.
Строфою рождается образ
И птицею бьется в строфе.
И эта вся горная область
Поэзией выйдет к тропе.
И – облаком дышит в долине,
Где к осени греет костер.
И – холодом веет к вершине,
Где беркут крыла распростер.
На горной дороге в тумане,
На горной дороге в снегу
Нас мир окружающий манит
И следом рождает строку.
А я ничего не умею,
А я ничего не хочу.
А я перед этим немею
И не зажигаю свечу.
Я просто пишу стенограмму,
И авторство мне ни к чему,
Но путь мой к небесному храму
Не повторить никому.
***
ОБЩАЯ ТЕТРАДЬ
(Буква и Цифра)
В линейку общая тетрадь
Мне ближе по душе – чем в клетку;
Мой почерк будет подправлять –
Как в древе молодую ветку.
Я верен остаюсь судьбе,
Той самой почерковой жизни,
Что так подвластна ворожбе
В реальности и после тризны.
И эта общая тетрадь,
В ней памятью хранимый вектор,
Не цифрой – буквой будет ждать
Вне интернета – интеллекта.
Необозримая вдали,
Где вспыхнет сон неясным смыслом
За горизонтом той земли,
Там радуга ждет коромыслом.
Мой Боже, все храни опять,
Смывая с памяти линейки …
Мне жизни общая тетрадь
Укажет место на скамейке.
Комментарий автора:
«Буквой» условно называют чувственное восприятие мира, то есть поэзию, прозу, литературу, начиная с фольклора… А «Цифра» (ИИ) – производная от всего перечисленного, и она мертва сама по себе, без этого базиса.