К шести вечера суп уже тихо булькал на плите, а Эмма всё ещё проверяла тетради. Красная ручка скользила по клетчатым листам, пахло укропом, мокрой шерстью от пальто в прихожей и яблочным компотом, который она всегда ставила на вечер. Часы на стене тикали ровно, привычно. Только мужа всё не было.
Она сняла очки и посмотрела на телефон.
Станислав обычно звонил, если задерживался. Не потому, что был особенно внимателен. Просто за тридцать с лишним лет брака у людей вырабатываются такие маленькие бытовые крючки, на которых и держится весь день. «Купи хлеб». «Я в пробке». «Не жди к ужину». Самое простое. Самое нужное.
Сегодня было тихо.
Эмма набрала его номер. Гудки шли долго. Потом короткий сигнал, и всё оборвалось.
«Наверное, сел телефон», подумала она и сама же поморщилась. В такие вечера слово «наверное» звучит жалко. Будто им пытаются заткнуть дыру в стене.
Она позвонила Кате.
Катя была её близкой подругой почти 20 лет, хоть и младше ее на 9. Не школьной, не соседкой на время, не приятельницей по даче. Рассудительной. Настоящей. Той, которой можно позвонить в любое время суток и она примчится, если что-то пошло наперекос. Той, которая сидела у Эммы на кухне почти на всех семейных праздниках, знала, кто из детей когда болел, кому какие вкусняшки нельзя, и даже хранила запасной комплект ключей на случай «мало ли что».
Катя не ответила.
Эмма подняла брови. Это было уже странно.
Через десять минут она написала сначала мужу, потом Кате. Коротко, без надрыва: «Где ты?» и «Перезвони, пожалуйста».
Ни одно сообщение не было прочитано.
За окном быстро темнело. Во дворе хлопали двери машин, кто-то крикнул ребёнку, чтобы тот не лез в лужу, сверху по стояку пошла вода, и старые трубы загудели в стене. Обычный вечер. Только в груди у Эммы появилась вязкая пустота, будто кто-то вынул из дома один очень важный звук, а она пока не могла понять какой.
Когда Стас не пришёл к девяти, она перестала проверять тетради.
Собрала их в ровную стопку, подровняла уголки. Положила красную ручку сверху. Встала, подошла к окну. Во дворе было сыро, фонарь у детской площадки моргал через раз. Машины мужа не было.
Снова позвонила Кате.
Тишина.
И тут Эмма вдруг вспомнила некоторые моменты, которым не придавала значения до этого. Катя в последнее время всё реже заходила к ней домой. Раньше могла забежать в субботу просто так, с мандаринами или новым шарфом. А потом началось это странное: «Ой, давай лучше в кафе», «Я сегодня не в форме», «У меня тут беспорядок». Сначала Эмма не замечала. Потом заметила, но не придала значения. Мало ли. Возраст, усталость, свои дела.
Сейчас эти детали кольнули неприятно.
Она достала из буфета чашку. Потом убрала обратно. Чай не хотелось. Во рту и без того был сухой, терпкий вкус, как после очень крепкой заварки.
В десять позвонил сын.
«Мам, ты чего мне три раза звонила?» спросил Игорь.
«Папа не пришёл домой».
«Может, у друзей».
«У каких?»
Сын помолчал. И это молчание было слишком длинным для простого вопроса.
«Не знаю, мам. Перезвонит. Не накручивай себя».
Эмма чуть не усмехнулась. Это дети всегда говорят так, будто тревога - привычка, которую можно выключить, как свет на кухне. Но вы ведь знаете: тревога у женщины её возраста редко бывает капризом. Она чаще приходит раньше правды.
После звонка Игоря стало ещё хуже.
В половине одиннадцатого она открыла шкаф в прихожей. Пальто Стаса висело на месте. Но дорожной сумки, той старой синей, с которой он ездил когда-то в командировки, не было. Эмма стояла перед пустой полкой и чувствовала под пальцами шершавый край двери. Потом присела на банкетку. Тихо. Даже холодильник в кухне затих на секунду, и квартира будто прислушалась вместе с ней.
Она снова позвонила Кате.
Недоступна.
Тогда Эмма набрала Риту.
Дочь взяла не сразу. На фоне гремела музыка, кто-то смеялся.
«Мам, я потом наберу».
«Рита, папа не пришёл домой. И Катя не отвечает».
Тишина. Короткая, но заметная.
«Ну... может, вместе где-то. Ты же знаешь, у неё вечно что-нибудь».
«Вместе?»
«Ой, я не так сказала. Я имела в виду... в одной компании. Мам, не начинай, ладно?»
Эмма медленно опустила телефон. На подоконнике стоял засохший базилик, который она всё собиралась выбросить, да руки не доходили. Серые ломкие листочки дрогнули от сквозняка. В эту минуту ей стало по-настоящему холодно.
В двенадцатом часу ночи пришло сообщение с незнакомого номера.
«Вы жена Станислава?»
Эмма посмотрела на экран так, будто буквы могли сложиться во что-то другое. Потом набрала ответ.
«Да. Кто это?»
Сообщение пришло сразу.
«Тогда вам лучше кое-что увидеть. Я отправлю фото. Только сначала сядьте».
Телефон дрогнул в её пальцах.
Фото загрузилось не сразу. Ползла полоска. В кухне пахло остывшим супом, газ уже давно был выключен, за стеной у соседей кто-то кашлял, а Эмма смотрела на экран и вдруг поняла, что боится не того, что увидит, а того, что сразу всё поймёт.
Изображение открылось.
Она увидела Станислава.
И рядом с ним Катю.
Но не это было страшнее всего.
Страшнее всего было то, что на руках у мужа сидел ребёнок. Маленький мальчик в жёлтой куртке, с растрёпанной светлой чёлкой, прижавшийся к Стасу так, как дети прижимаются только к очень знакомым взрослым.
Телефон выскользнул и мягко стукнулся о клеёнку на столе.
А через секунду незнакомый номер позвонил сам.
Эмма ещё не знала, что страшнее самой фотографии окажется не лицо мужа и не улыбка подруги. Страшнее будет другое: возраст мальчика, которого Стас держал на руках.