Я разливала чай по кружкам, стараясь не дрожать руками. В гостиной сидел мой Лёша — двадцать три года, весь в отца, такие же карие глаза, чуть насмешливый прищур. И рядом с ним — она.
— Мам, это Катя, — Лёша сиял, как новогодняя гирлянда. — Катя, а это моя мама, Ирина Сергеевна.
Девушка поднялась, улыбнулась. Высокая, стройная, с длинными светлыми волосами, собранными в небрежный хвост. Лицо… лицо было таким знакомым, что у меня внутри всё оборвалось. Я увидела родинку над левой бровью. Маленькую, в форме капли. Такую же, как у моей Насти.
— Очень приятно, Ирина Сергеевна, — голос у неё был низковатый, спокойный.
— Садитесь, пожалуйста, — я еле выдавила из себя, поставила поднос на стол. — Чай с мятой. Лёша говорил, ты любишь.
— Спасибо, — Катя кивнула и села, поправив складки на платье. Движения плавные, уверенные. Не как у моей Насти. Та была порывистой, как ветер. Но родинка… Господи, эта родинка.
Я села напротив, взяла свою кружку, чтобы было чем занять руки. Лёша болтал без умолку — как они познакомились на конференции, как Катя работает архитектором, как они полгода встречались, прежде чем он решил представить её мне.
Я кивала, улыбалась, а сама изучала лицо девушки. Нос — прямой, как у Егора. Губы — тонкие, как у меня в молодости. А глаза… серые, с золотистыми крапинками. Глаза Егора. Моего первого мужа. Того, с которым я прожила три года и от которого сбежала, забрав полуторагодовалую дочь.
— Мам, ты чего такая тихая? — Лёша прервал мой внутренний монолог. — Тебе не нравится?
— Что ты, сынок, — я встряхнулась. — Очень нравится. Просто задумалась. Катя, а родители твои где живут?
— Папа в Питере, — ответила она просто. — Мамы нет. Она умерла, когда я была маленькой.
В груди кольнуло. Нет, не может быть. Совпадение.
— А как папу зовут? — спросила я, и голос прозвучал хрипло.
— Егор, — сказала Катя, и мир вокруг поплыл. — Егор Дмитриевич Волков.
Кружка выскользнула из рук, упала на пол, разлетелась на осколки. Горячий чай обжёг ногу, но я не почувствовала боли.
— Мам! — Лёша вскочил. — Ты обожглась!
— Ничего, ничего, — я отмахнулась, не отрывая взгляда от Кати. Она смотрела на меня с лёгким недоумением, но в её глазах читалось что-то ещё. Знание? Понимание?
— Я сейчас принесу тряпку, — бросил Лёша и убежал на кухню.
Мы остались вдвоём. Катя наклонилась, стала собирать крупные осколки.
— Да не надо, я сама, — пробормотала я.
— Всё в порядке, — она подняла на меня глаза. — Ирина Сергеевна, вы ведь меня узнали, да?
Я не смогла ответить. Горло сжало так, что не продохнуть.
— Папа рассказал мне всё, — тихо продолжила она. — О вас. О моей сестре. О том, как вы ушли.
Лёша вернулся с тряпкой и ведром. Я молча принялась вытирать лужу, движения механические, будто на автопилоте. Лёша что-то говорил, шутил про мою неуклюжесть, но я не слышала. В ушах стоял звон.
Настя. Моя старшая дочка. Та, которую я увезла от Егора тридцать лет назад. Та, которая умерла в шесть лет от менингита. Я оплакивала её двадцать четыре года. Носила в сердце боль, которая никогда не затихала. А теперь здесь сидела её сестра. Полукровка. Дочь Егора от другой женщины.
— Мам, ты точно в порядке? — Лёша присел рядом, положил руку мне на лоб. — Может, давление?
— Да нет, всё хорошо, — я отстранилась. — Просто вспомнила… одну старую историю. Катя, извини за беспорядок.
— Ничего страшного, — она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что стало ещё больнее. — Я понимаю.
О чём ты понимаешь? Хотелось закричать. Что ты можешь понимать? Ты выросла с отцом. У тебя была другая мать. А моя Настя лежит в холодной земле, и я даже не знаю, поставил ли Егор на её могилу хоть самый простой памятник.
Вечер тянулся мучительно. Я отвечала односложно, делала вид, что слушаю Лёшины планы на будущее. Катя была умна, тактична, видимо, поняла, что тема исчерпана, и больше не возвращалась к разговору. Когда они наконец собрались уходить, Лёша обнял меня:
— Ну как? Правда же она классная?
— Очень, — я поцеловала его в щёку. — Счастлива за тебя.
Катя стояла в дверях. На прощание она посмотрела на меня так пристально, что мне стало не по себе.
— До свидания, Ирина Сергеевна. Надеюсь, ещё увидимся.
— Обязательно, — солгала я.
Дверь закрылась. Я прислонилась к косяку и закрыла глаза. Передо мной поплыли картинки из прошлого.
Мне было двадцать, когда я вышла за Егора. Он казался воплощением мечты: красивый, амбициозный, учился в аспирантуре. Мы снимали комнату в коммуналке, мечтали о своей квартире. А через год родилась Настя.
И всё посыпалось. Егор оказался ревнивым до патологии. Он мог устроить сцену из-за того, что я на пять минут задержалась в магазине. Рвал мои письма от подруг, считая, что они плохо на меня влияют. А когда Насте было полтора года, он впервые ударил меня. Не сильно, шлёпнул по лицу. Но этого было достаточно.
Я собрала вещи в ночь, пока он спал. Взяла Настю, документы и уехала к матери в другой город. Подала на развод. Егор искал нас полгода, но мама помогла — мы переехали в её родную деревню, затерянную в лесах. Оттуда уже не нашёл.
А через четыре года Настя заболела. Сначала температура, потом сыпь, потом кома. Три дня в реанимации, и её не стало. Я хоронила её одна. Мать к тому времени уже умерла от рака. Я осталась совсем одна с разбитым сердцем и пустотой внутри.
Потом встретила Андрея, Лёшиного отца. Добрый, спокойный, не ревнивый. Он дал мне опору, родил сына. Но боль от потери Насти никогда не утихала. Я поставила ей памятник на деревенском кладбище, ездила каждый год 12 сентября — в день её смерти. И каждый раз плакала, представляя, какой бы она была сейчас.
А теперь оказалось, что у неё есть сестра. Родная по отцу. И эта сестра встречается с моим сыном.
Кощунство. Чудовищная шутка судьбы.
Лёша звонил каждый день, восторженно рассказывал о Кате. Я слушала, делала вид, что радуюсь. А сама искала в интернете всё, что могла найти о Егоре Волкове.
Он стал успешным архитектором, владел собственной мастерской в Питере. Женился повторно, судя по всему, скоро после нашего развода. Жена — Елена, умерла десять лет назад от рака. Одна дочь — Екатерина. Фотографии… На одной из них Катя лет шестнадцати, стоит с отцом на фоне Эрмитажа. Егор постарел, поседел, но узнаваем сразу. И держит он её за плечи так, как никогда не держал Настю.
Я закрыла ноутбук, чувствуя, как подступает старая, знакомая ярость. Он жил. Преуспевал. Растил другую дочь. А моя Настя…
В пятницу Лёша объявил, что они с Катей хотят приехать на выходные.
— Она очень хочет с тобой поговорить, — сказал он загадочно. — По душам.
Я согласилась. Надо было заканчивать этот маскарад.
Они приехали в субботу утром. Катя привезла торт собственного приготовления — шоколадный, с вишней.
— Это папин любимый рецепт, — сказала она, ставя коробку на стол. — Научил меня печь.
Меня передёрнуло. Я кивнула, пригласила на кухню.
Лёша, как по сговору, вдруг вспомнил, что ему нужно срочно забрать документы из мастерской, и умчался, оставив нас наедине.
Мы сидели за столом. Я резала торт, Катя молча наблюдала.
— Ирина Сергеевна, — наконец начала она. — Я знаю, что вам тяжело меня видеть.
— Ты о чём? — я сделала удивлённое лицо.
— Не надо притворяться. Я видела вашу реакцию. Папа рассказал мне историю. Про ваш побег. Про мою сестру Анастасию.
Имя прозвучало как пощёчина. Я никогда не называла Настю полным именем при посторонних.
— Что именно он рассказал? — спросила я, и голос прозвучал холодно.
— Что вы ушли ночью, забрав её. Что он искал, но не нашёл. Что вы запретили ему видеться с дочерью. А потом… потом он узнал, что она умерла. Случайно, от знакомого из вашего города.
Я рассмеялась. Горько, беззвучно.
— Запретила видеться? Он бил меня, Катя. Рвал мои вещи. Орал на полуторагодовалого ребёнка, потому что она плакала ночью. Я сбежала, чтобы спасти её. А он… он даже не попытался найти нас по-настоящему. Через милицию, через суд. Ему было всё равно.
Катя побледнела, но не опустила глаза.
— Он говорил, что вы преувеличиваете. Что были ссоры, но не более.
— Конечно, — я отодвинула тарелку. — Мужчины всегда преувеличивают женскую истерику и преуменьшают свои кулаки. Твой отец — тиран. И я рада, что моя дочь не дожила до того, чтобы узнать это.
— Он изменился, — тихо сказала Катя. — После смерти мамы… он стал другим. Сожалеет о многом.
— Сожалеет? — я встала, не в силах больше сидеть. — Он может сожалеть хоть до конца своих дней. Это не вернёт мою девочку. И знаешь что самое ужасное? Ты здесь. Ты живая, красивая, умная. А её нет. И каждый раз, глядя на тебя, я буду видеть её. И думать о том, что он получил вторую дочь, а я — нет.
Катя молчала. На её глазах выступили слёзы.
— Я не виновата, — прошептала она.
— И я не виновата, — ответила я. — Но это не меняет фактов. Мой сын влюблён в дочь человека, который сломал мне жизнь. Я не могу это принять.
— А Лёша? — она подняла на меня глаза. — Он что, должен страдать из-за прошлого, к которому не имеет отношения?
— Он мой сын. И я не хочу, чтобы он связал жизнь с семьёй, где есть такой человек, как твой отец.
Дверь на кухню скрипнула. Мы обе обернулись. В проёме стоял Лёша. Бледный, с перекошенным лицом. Видимо, он не уезжал, а стоял в прихожей и слушал.
— Мама, — сказал он хрипло. — Это правда? Про… избиения?
Я закрыла глаза. Нет, не так. Я не хотела, чтобы он узнал об этом вот так.
— Да, — выдохнула я. — Правда.
Лёша шагнул вперёд, посмотрел на Катю.
— Ты знала?
— Я знала, что они расстались, что была боль, — она покачала головой. — Но не это. Папа говорил, что были ссоры. Я не думала…
— Ты не думала, или не хотела думать? — голос Лёши дрогнул. — Мою мать били. А твой отец врал тебе об этом тридцать лет.
— Лёша, — я протянула к нему руку, но он отстранился.
— Всё, хватит, — он провёл ладонью по лицу. — Катя, тебе лучше уйти. Нам нужно поговорить с мамой.
Катя молча встала, взяла сумочку. На пороге она обернулась:
— Я… я извиняюсь. За всё. Я не хотела причинять боль.
Она вышла. Дверь закрылась тихо, будто и не было её здесь.
Лёша опустился на стул, уронил голову на руки.
— Почему ты никогда не говорила? — спросил он, не глядя на меня.
— Зачем? Чтобы ты вырос с ненавистью к незнакомому человеку? Твой отец, Андрей, был хорошим. Я хотела, чтобы у тебя был нормальный образ отца.
— А теперь у меня нет никакого образа, — он поднял голову. Глаза были полны боли и растерянности. — Я люблю её, мама. Я хотел на ней жениться.
Сердце сжалось. Но я не могла солгать.
— Я не могу дать тебе благословение, сынок. Катя, может, и хорошая. Но её отец… Я не переживу, если ты войдёшь в эту семью. Каждый праздник, каждый семейный ужин… Он будет там. И я буду помнить.
Лёша долго молчал. Потом встал.
— Мне нужно время. Чтобы подумать.
Он ушёл в свою комнату. Я осталась на кухне, рядом с нетронутым шоколадным тортом. Папиным любимым рецептом.
Прошла неделя. Лёша почти не разговаривал со мной. Уходил рано утром, возвращался поздно. Я знала, что он встречается с Катей. Но не спрашивала.
А потом пришло письмо. Обычный конверт, почтовый штемпель Санкт-Петербурга. Внутри — лист бумаги и фотография.
На фото — моя Настя. Ей года три. Она сидит на качелях, смеётся во весь рот. Качели висят в старом дворе, том самом, где мы жили с Егором. Я не помнила этого снимка. Должно быть, сделал он.
Я развернула письмо. Короткое, написанное чётким почерком.
«Ирина.
Не оправдываюсь. Не прошу прощения. Знаю, что не заслужил.
Катя рассказала о встрече. Я не знал, что Лёша — твой сын. Судьба играет странные штуки.
Посылаю фото. Оно всегда было у меня. Я любил её. Да, возможно, неправильно, по-своему, но любил. И виню себя каждый день за то, что не уберёг.
Катя — хорошая девочка. Она не виновата ни в чём. Если сможешь — не разрушай их счастье из-за меня. Я больше не появлюсь в вашей жизни. Обещаю.
Егор.»
Я сидела с фотографией в руках и плакала. Плакала о Насте, о потерянных годах, о сломанной жизни. И о том, что даже сейчас, через тридцать лет, этот человек умеет достать до самого сердца.
Лёша вернулся вечером. Я показала ему письмо. Он прочитал, молча вернул.
— Катя звонила, — сказал он. — Говорит, отец продаёт мастерскую и уезжает в Испанию. Навсегда.
— И что ты решил? — спросила я тихо.
Он посмотрел на меня. В его глазах была взрослая, недетская усталость.
— Я люблю её, мама. И она любит меня. Мы не виноваты в том, что сделали наши родители. Мы хотим попробовать.
Я долго смотрела на сына. На его упрямый подбородок, доставшийся от меня. На глаза, полные надежды. И поняла: если я скажу «нет», я потеряю его. Так же, как когда-то потеряла Настю. Только теперь — по своей вине.
— Пригласи её в воскресенье на обед, — выдохнула я. — Только… пусть об отце пока не говорит. Я не готова.
Лёша кинулся обнимать меня.
— Спасибо, мам. Спасибо.
В воскресенье Катя пришла с цветами. Скромная, без претензий. Мы готовили обед вместе. Говорили о нейтральном — о работе, о планах, о том, как Лёша в детстве боялся темноты.
И когда она уходила, я вдруг сказала:
— Катя. Приезжай когда хочешь. Ты… ты всегда желанный гость.
Она улыбнулась, и в её улыбке было столько благодарности, что мне стало чуть легче.
После их отъезда я достала ту самую фотографию Насти. Поставила её в рамку и поставила на комод в гостиной. Рядом с фотографией Лёши в первом классе.
Две мои девочки. Одна — на небесах. Другая — на земле. И, возможно, судьба всё-таки дала мне второй шанс. Не заменить — это невозможно. Но попытаться смириться и найти в сердце место для той, кто пришла не по своей воле, но с открытой душой.
А прощение… прощение придёт не сразу. Если придёт вообще. Но для сына я готова попробовать.
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ