Стою на верхней полке. Пылюсь. Раньше у меня было почётное место — на плите, рядом с чайником. Чайник, правда, теперь тоже не тот. Раньше он свистел, как паровоз, и его можно было услышать из любой комнаты. А теперь он электрический, беззвучный, и о том, что вода закипела, сообщает светодиодной лампочкой. Фи! Никакой романтики.
Меня купили в две тысячи третьем. С рук, на рынке. Хозяйка тогда сказала: «Медная, настоящая. Кофе будет как в Стамбуле». И ведь был! Я помню свою молодость — бока сверкают, ручка деревянная, не обгоревшая ещё. Насыплет хозяйка в меня молотых зёрен, зальёт водичкой — и на огонь. Я люблю огонь. В нём есть достоинство, темперамент. А эти ваши индукции только щёлкают и греют как попало.
А запах... Ах, какой был запах! Пена поднималась шапкой, хозяйка снимала меня с огня в самый последний момент, чтобы кофе не убежал. Говорила: «Терпение, турка, терпение». Я терпела. И кофе получался густой, ароматный, с бархатной пенкой. Муж хозяйки принюхивался из комнаты и кричал: «Люба, а кофе когда?» А Люба — вот она, со мной наготове. Кричит: «Сейчас принесу!»
Теперь всё не так.
Стоит на столе эта... как её... капсульная машина. Пластмассовая, чёрная, с мигающими кнопками. Тьфу. Она даже не варит — она пшикает. Капсулу сунут, кнопку нажмут — и через пять секунд из неё течёт жижа. Запах? Какой тут может быть запах, химия одна!
А хозяева пьют и говорят: «Удобно, быстро, вкусно». Вкусно?! Вы, молодёжь, никогда настоящего кофе не пробовали. Вы пьёте кофе-суррогат, кофе-симулякр, кофе-убийцу воспоминаний.
А раньше... Раньше я была центром утра. Хозяйка вставала на полчаса раньше, чтобы сварить кофе. Доставала меня, протирала мягкой тряпочкой мои бока, любовно так. Насыпала кофе — только настоящий, собственноручной смолотый. Потом в кофе щепотку корицы, сахар рафинад по вкусу, молоко… Но я считаю, что лучший кофе без добавок, просто чёрный…
На кухне собиралась вся семья. Муж нетерпеливо нюхал воздух. Дочь сидела за столом сонная и всё ждала, когда я сделаю своё дело. Потом хозяйка разливала кофе по маленьким чашечкам с золотым ободком. Люди пили кофе и беседовали. Не в телефоны уткнувшись, а друг с другом. Живые, настоящие, искренние.
Теперь утро выглядит так: щелчок — машина проснулась. Пи-пи — капсула вставлена. Ш-ш-ш — жижа течёт в подставленную чашку. Хозяйка выпивает напиток на ходу, почти залпом, пока дочь собирает рюкзак. Муж уже уехал. Тишина. А я смотрю на всё это с верхней полки шкафа и грущу.
Дочь, кстати, меня однажды заметила. Спросила: «Мам, а это что за медная кастрюлька?» Кастрюлька! Ха! Я турка! У меня форма конусовидная, специальная, для пенки! А она — «кастрюлька». Хозяйка ответила: «Это бабушкина старая вещь. Не выкидываю, потому что память». Память! Я не память, я живая! Ну, была живой.
Недавно пришла внучка хозяйки, взрослая уже, с университета. Увидела машину, обрадовалась: «О, капсульная, класс!» А потом заметила меня. Взяла в руки, повертела, понюхала. «А пахнет интересно, — сказала. — Как старый кофе». Хозяйка вздохнула: «Да, раньше мы в такой варили». Внучка спросила: «А можно попробовать?» Хозяйка удивилась: «Ты хочешь по-настоящему?» — «А что, трудно?»
Трудно?! Я чуть не закричала: да я за пять минут сварю такой кофе, что вы забудете про свою пластмассовую пшикалку!
Хозяйка достала меня с полки, протёрла влажной тряпочкой. Мои бока уже не сверкают — потускнели, покрылись налётом. Но в них ещё есть жизнь. Насыпала остатки старого кофе из банки, добавила воду, поставила на плиту. Обычную, газовую. Спички щёлкнули — я вспомнила этот звук. Огонь синий, живой. Я начала греться.
Пена пошла. Медленно, неуверенно — я ведь так давно не варила! Но пошла. Шапка поднялась. Хозяйка сняла меня с огня в последний момент. Разлила кофе по чашкам. Внучка отхлебнула, поморщилась — горько, наверное, привыкла к сладкой химии. Но потом сделала ещё глоток. И ещё. И сказала: «Прикольно. Прям чувствуется, что настоящий».
Настоящий.
Да, детка. Кофе настоящий. А я — его верный союзник. Мне двадцать три года. Я пережила четыре кухни, две плиты и одну хозяйскую ссору. Я помню кофе на завтрак, кофе после обеда, кофе вечером и кофе ночью, когда у хозяйки были экзамены. Я помню, как меня ставили на стол перед сватами…
Потом внучка уехала, и я снова вернулась на верхнюю полку. Капсульная машина пшикает каждое утро. Я стою и слушаю. И жду. Может быть, через год. Может, через десять. Может, когда эта пластмассовая сломается (а они ломаются, я знаю, у них кнопки залипают). Тогда меня снова достанут. Протрут. Насыплют кофе.
И я сварю такой умопомрачительный напиток, что соседи позвонят в дверь и спросят: «Чем это у вас так вкусно пахнет?» А хозяйка скажет: «Это кофе из турки. Из старой, настоящей. Как в Стамбуле».
Я медная. Я терпеливая.
Я умею ждать.