«Дорогая мама, заболел какой-то ерундой, но так как на чуме ничем, кроме чумы, не заболевают, то это стало быть чума. Жизнь отдельного человека – ничто перед жизнью общественности, а для будущего счастья человечества нужны жертвы».
Это письмо написал студент-медик Илья Мамонтов, двадцати двух лет от роду. Он приехал добровольцем в Маньчжурию, где в тот момент свирепствовала жестокая эпидемия. Вскоре после того, как он отправил это письмо, а именно 15 февраля, его не стало.
Новый город в Китае
В конце XIX века Россия строила Транссибирскую магистраль. Если тянуть рельсы строго по российской территории, приходилось делать огромный крюк через сибирскую глушь. И тинистр финансов Витте предложил Николаю II более изящное решение: проложить путь напрямик, через Маньчжурию. Молодой Николай, с воодушевлением смотревший на освоение Востока, идею одобрил.
Так в самом сердце Маньчжурии вырос Харбин – промышленный город, узловая станция новой дороги и одно из самых странных мест на земле.
Однако жить в 1910 году в Харбине было совсем не сладко, ибо там не было ни канализации, ни водопровода, ни нормальных мостовых. Русские купцы охотно нанимали китайских рабочих, и платили им по три рубля в месяц, что в десять раз меньше самого скромного заработка русского рабочего того времени.
Китайцы жили в своих кварталах, в маленьких домах-фанзах, в полной нищете. Один из врачей позднее записал:
«Лачуги китайской голотьбы до того убоги, тесны и темны, что с трудом верилось, что это жилище людей. Часто в первый момент, когда войдёшь вовнутрь из улицы, решительно ничего нельзя видеть за дымом и копотью. Встречались такие фанзы, где даже в ясный день было совершенно темно, и для осмотра приходилось зажигать свечу».
Насквозь промёрзшие закопчённые стены, окна, заклеенные бумагой, прогнутые потолки и заплёванный пол. Единственная отрада для жителей фанз была, как вы можете догадаться, трубка с опиумом, которую русские хозяева, впрочем, совсем не торопились запрещать: накуренный рабочий меньше думает о прибавке к жалованью.
Тем не менее, железная дорога притянула в регион десятки тысяч людей, которые ехали за работой и зарплатой.
Маньчжурия же никогда не была безопасным местом: чума тут появлялась и прежде, но пока регион оставался малонаселённым, вспышки гасли сами собой. Теперь же люди жили вплотную, ездили туда-сюда по новой дороге, а в фанзах в совершенно антисанитарных условиях ютились бок о бок десятки человек.
Сто смертей в день
Осенью 1910 года в Харбине начали умирать люди. Сначала всего по нескольку человек в день, так что опасность пока не чувствовалась явно. Но очень быстро стало ясно, что дело движется к катастрофе.
Маньчжурская чума была лёгочной. Она передавалась воздушно-капельным путём – достаточно было просто оказаться рядом с больным. И если «традиционная» европейская бубонная чума убивала в среднем семерых из десяти заболевших, то лёгочная не оставляла шансов вообще никому: смертность от нее равнялась ста процентам. Люди сгорали за три дня.
Первым это понял доктор У Ляньдэ, китайский врач с кембриджским дипломом, которого поставили во главе борьбы с эпидемией. Он первым настоял, чтобы все медики носили маски. Под свою личную ответственность, вопреки традициям и мнения большинства, он приказал сжигать тела умерших, а не закапывать. По китайскому обычаю кремация была недопустима, но У Ляньдэ понимал: тысячи заражённых трупов в промёрзшей земле – это отложенная катастрофа. Его метод потом признают образцовым, а сам он переживёт эту эпидемию и ещё долго будет заниматься медициной.
К февралю в Харбине умирало уже по сто человек в день.
Картину происходящего оставили нам русские врачи, приехавшие позже. Вот что они увидели при въезде в город:
«Впереди нас, в шагах семи от лошадей извозчика, оказалось семь тел китайцев. Трупы были окружены толпой зевак человек в 30-40. На расстоянии пяти шагов от этих трупов в канаве валялись ещё по 2 трупа с каждой стороны. Выехав из этого кольца, мы увидели следующее: китаец, продавец орехов и семечек, находился в агонии – после рвоты на свои товары он тут же скончался. Китайцы на наших глазах преспокойно брали семечки и тут же их грызли, а некоторые набирали в карманы».
Простые, малограмотные люди не понимали, что происходит и как это работает, но в итоге такое отношение оборачивалось грандиозными потерями.
Самым наглядным примером стала история одной опиумной трубки. Сначала заболел и умер курильщик Юй Цзян. Его трубку взял другой китаец – Дан. Умер и он. Потом ту же трубку взяла жена Дана. И, закономерно, умерла. Трубка перешла к хозяину опиокурильни, поэтому он умер следом. Заведение закрыли и продезинфицировали. Но один ловкий человек успел до этого прийти и кое-что прихватить. Угадайте, что именно он добыл?
В результате умерли он сам, его жена, их дети, сестра жены с мужем, их общий знакомый, вдова которого вышла замуж повторно – и новый муж тоже умер вместе со своей первой женой. Все – от одной трубки.
Экспедиция из Петербурга и антипрививочники
В Петербурге эта ситуация серьезно обеспокоила администрацию, так как перспектива лёгочной чумы в России никого не радовала. На границе срочно организовали обсервационные пункты. Знаменитый эпидемиолог Даниил Заболотный лично выехал в Маньчжурию оценить ситуацию и был потрясён увиденным.
В январе 1911 года он вернулся в Петербург и буквально с парламентской трибуны – из Государственной думы – докладывал депутатам о происходящем. Решение приняли быстро: отправить в Китай полноценную научно-медицинскую экспедицию. В её состав вошёл, в том числе, Илья Мамонтов – двадцати двух лет, крепкий и полный той особой молодой уверенности, что всё делается правильно и не зря. Он уже знал, на что идёт.
У экспедиции было оружие: противочумная вакцина, разработанная доктором Вальдемаром Хавкиным примерно за десять лет до этих событий. Но в Маньчжурии выяснилось неприятное: вакцина создавалась против бубонной чумы, а здесь была лёгочная. Заражённым она не помогала совершенно: умирали все без исключения. Единственное, на что она была способна, – снизить вероятность заболеть, если вколоть её здоровому человеку заблаговременно.
Открыли прививочные пункты. И немедленно появились те, кто объяснял всем желающим, почему прививаться не нужно. Среди русских ходили слухи, что несколько человек умерли именно от укола, что кому-то после прививки ампутировали руку, что профессор Заболотный – тот самый, кто организовывал всю кампанию, – якобы сам теперь против прививок. Заболотный, разумеется, ничего подобного не говорил. Среди китайцев версии были куда причудливее: что врачи – сатанисты, что они сами завезли болезнь, что это заговор Европы против Китая. «Никто же не умирал, пока европейские доктора не приехали», – говорили люди, и в этой логике была своя исковерканная правда.
Апрель 1911 года
Однако, несмотря на сопротивление народа, принятые меры всё-таки работали. Кордоны, дезинфекция, закрытые повозки для перевозки больных, обязательные маски, прививки для медиков и всех желающих. Ни один русский пограничник не заразился. К весне эпидемия пошла на убыль, и в апреле 1911 года всё закончилось.
По итогам 6 месяцев по самым скромным подсчетам погибло около шестидесяти тысяч человек, из них около девятисот медицинских работников – тех, кто приехал лечить и остался навсегда.
Среди них был и наш герой из начала статьи: Илья Мамонтов. Он продержался десять дней, дольше большинства заразившихся, так как был молод, крепок и получал необходимую помощь. Когда он писал своё последнее письмо, он знал, что умирает. И всё равно писал:
«Надо верить, что всё это не даром, и люди добьются хотя бы путём многих страданий настоящего человеческого существования на Земле, такого прекрасного, что за одно представление о нём можно отдать всё, что есть личного, и саму жизнь».
Харбинская эпидемия 1910–1911 годов стала последней крупной вспышкой последней пандемии чумы в истории человечества. Болезнь, которая выкашивала Европу со Средних веков, была остановлена – и среди тех, кто её остановил, был двадцатидвухлетний студент, написавший маме письмо из Маньчжурии.
Друзья, не забывайте про лайк, пожалуйста ☺️ Вам – бесплатно, мне – приятно.