21 апреля 2026 года Следственный комитет заявил, что по поручению Александра Бастрыкина проверит книги Григория Остера на «сомнительные с педагогической точки зрения установки». То есть спустя более 30 лет после выхода первых произведений, которые теперь мы знаем под общим названием «Вредные советы», государство внезапно решило задуматься: а правильно ли дети понимают юмор.
В 1983 году мне было 10 лет. Я был подписан на журнал «Колобок» и прочитал Остера и прекрасно понимал, что опубликованное произведение — это не инструкция по вредному поведению, а наоборот, доведённая до абсурда модель «как делать нельзя». Я смеялся, потому что у меня уже тогда работало абстрактное мышление: когда тебе предлагают сделать очевидную глупость, ты автоматически понимаешь, что нужно поступить наоборот.
В свои 10 лет я понимал иронию и подтекст. Невольно возникает вопрос: неужели я тогда был сообразительнее, чем нынешние 70-летние руководители ведомств?
Потом я вырос, учился в институте, увидел книгу на полке и купил её. Прочитал — и снова смеялся. Юмор не устарел, он стал только глубже, интереснее.
Затем у меня родился сын, и мы читали «Вредные советы» вместе, когда он был чуть младше того возраста, в котором прочитал я их впервые. Некоторые места я пояснял, но только некоторые — остальное он понимал сам: что это шутка, что это смешно, что это игра в перевёрнутую логику, а не инструкция к деструктивному действию.
Редакторы и цензоры 80‑х, люди абсолютно не либеральных времён, прекрасно понимали жанр: перед ними была детская сатира, педагогический парадокс, а не подрыв устоев. Но и тогда находились взрослые, в том числе среди учителей, у которых не было абстрактного мышления — они принимали литературный приём за прямой призыв. Им казалось, что если на бумаге написано «сорить, хамить и вредничать», то дети обязательно так и сделают, потому что дети якобы не умеют думать. Если написано «плюй в потолок» — значит, это инструкция по порче имущества. Но тогда такие люди были частным случаем.
Сегодня мы наблюдаем то же самое, только в масштабах ведомства и его советников. Отсутствие чувства юмора и неспособность отделять абстрактное от реальности возводится в ранг государственной политики. Чтобы не признавать проблему отсутствия абстрактного мышления у некоторых взрослых, удобнее объявить проблемой книгу и автора. Вместо того чтобы развивать у детей способность понимать контекст, иронию, сатиру, предлагается стерилизовать пространство: убрать юмор, убрать двусмысленность, убрать всё, что требует работы мозга, а не только глаз.
Но стоит ли из‑за людей, не способных воспринять сатиру, уничтожать юмор как жанр. Может быть, это как раз естественный тест, подсказанный жизнью: если человек не понимает «Вредные советы» как шутку, то это говорит не о вредности книги, а о уровне развития (или деградации) лица и его советников, требующего очередного запрета.
Возможно, способность понимать Остера должна быть обязательным тестом для тех, кто находится во власти или при ней. Потому что человек, не понимающий шуток, рано или поздно начинает бороться с самой реальностью.
Остер создал литературу, которая учит думать наоборот, сравнивать, анализировать. А вот попытки её «проверить на деструктивные установки» — это литература совсем другого жанра: не детского юмора, а взрослого страха перед собственным отражением в детской книжке.
А вы читали «Вредные советы» своим детям? Как вы относитесь к этим произведениям?