"Деревенская проза" — направление в советской литературе в 1950-1980 гг, и, как гласит Википедия, "связанное с обращением к традиционным ценностям". По сути, обращение к традиционным ценностям состоит в том, чтобы собрать всë самое чёрное и мрачное в жизни деревни с целью дискредитировать колхозный строй, и утвердить в качестве идеала частное хозяйство.
Крупнейшие представители этого направления Фëдор Абрамов, Валентин Распутин и Василий Белов. Но у них есть крупный предшественник, крëстный отец, — Иван Бунин. Начиная с 1955 года в СССР его стали издавать самым активнейшим образом.
Вот тиражи:
СБОРНИКИ.
1955. Бунин "Рассказы" 256 стр. — 300 тыс.
1956. Бунин "Избранные произведения" 670 стр. — 300 тыс.
1956. Бунин "Рассказы" 256 стр. (Куйбышев) — 75 тыс.
1956 Бунин "Стихотворения" 488 стр. — 25 тыс.
В 1957 году в Костроме вышла отдельной книжкой повесть "Деревня". Я не нашёл информацию о тираже, но мне попалась книга из серии "Классики и современники", там есть эта повесть в составе одноимённого сборника, изданного в 1981 г. (тираж 1 миллион экз).
СОБРАНИЯ СОЧИНЕНИЙ.
1956 Бунин "Собрание сочинений: В 5 т." — 250 тыс
1965-1967 "Бунин Собрание сочинений: В 9 т." — 210 тыс.
1982 Бунин "Сочинения: В 3 т." — 200 тыс.
1984 Бунин "Сочинения: В 3 т." — 200 тыс.
1987-1987 Бунин "Собрание сочинений: В 6 т." — 400 тыс.
Ну и так далее. Его хорошо издавали и в 90-х, издают и по сей день. С определённого момента его начали широко внедрять в массы. Интеллигенция, которая "не мозг нации", незамедлительно откликнулась.
Василий Белов в конце 60-х:
"Мое знакомство с Буниным состоялось в 1955 г. (очень поверхностное и случайное), настоящее же произошло всего лишь пять-шесть лет тому назад."
"Все произведения этого писателя мне нравятся, кроме стихов."
ЮРИЙ ТРИФОНОВ
"Мое первое знакомство с Буниным произошло еще в студенческие годы. К. Федин, у которого я занимался в семинаре, говорил: "Учитесь делать фразу у Бунина". Тогда же, году в 1946 или 1947, я купил в букинистическом магазине старое издание Бунина (приложение к "Ниве"), переплетенное в три тома, и читал запоем. Бунин был для меня открытием: какова может быть сила пластического, живописного слова! Никто прежде именно в этом смысле — воздействия фразы, слова — так сильно на меня не действовал."
ВАСИЛЬ БЫКОВ
"Мое знакомство с Буниным, вероятно, было случайным. Правда, еще до войны мне пришлось прочитать несколько его рассказов, но по-настоящему я оценил этого мастера слова только где-то в году 1955, когда прочитал несколько его повестей."
"Нравится мне в творчестве Бунина очень многое. Но больше всего, наверное, "Лика", "Митина любовь", многие рассказы, в том числе и "Господин из Сан-Франциско"."
ВАЛЕНТИН РАСПУТИН.
"В. Г. Распутин считал И.А. Бунина одним из своих учителей (вторым учителем он считал Ф. М. Достоевского)."
"«Культура.РФ» публикует список любимых книг Валентина Распутина:
<...> Иван Бунин. Проза. «Жизнь Арсеньева»: «И все же в чем отличия писателя, вышедшего из деревни, от городского писателя? Думаю, в более чувственном и менее рационалистическом восприятии жизни. В статье о Чехове Юрий Нагибин, сравнивая Чехова с Буниным, говорит, что почти все нынешние «деревенщики» вышли из Бунина. Я с удовольствием соглашусь, что они одного поля ягода, но не потому, что истоком «деревенщиков» был Бунин, а потому, что истоком всех их вместе, в том числе и Бунина, была деревня с ее сильным природным и традиционным влиянием»."
Кстати, Нагибин, говоря о Чехове и Бунине, очень точно подметил, что "деревенщики" вышли из Бунина.
Обожал Бунина Андрей Тарковский:
"Я чувствую в Бунине брата — и в этой ностальгии, и в этой надежде, и в этой строгой требовательности, которую люди недалекие называют желчностью."
Кто бы в этом сомневался! Когда читаешь в ваших дневниках оценки творчества коллег, то вас можно перепутать друг с другом, как близнецов.
Когда я читал "Антоновские яблоки", мне сразу стало все ясно относительно этого писателя, и чего вообще от него можно ждать. Это очень яркий пример идеализации барина. Сейчас вообще навязывают положительный взгляд на дореволюционную Россию. Почему-то все себя там видят непременно князьями и, как минимум графами. Нет, 99%, что вы были бы простым крестьянином, а значит были бы непременно пороты на конюшне, а если вы женского пола, то помимо бесконечного труда в адском "поте лица", получали бы регулярно по мордасам от пьяного мужа (кстати, до определённого периода в РИ это было вполне законно, муж имел право наказывать жену).
В художественном произведении есть система персонажей и автор делает акцент на одном персонаже или на нескольких, то есть он художественными средствами достигает того, что мы как бы находимся в шкуре определённого персонажа: мы ему сочувствуем и сопереживаем, желаем ему избежать всяческих препятствий. Мы на всё начинаем смотреть глазами этого персонажа, начинаем домысливать как выйти из того или иного затруднения и пр.
В "Антоновских яблоках" всё просто, там всего один персонаж, который вспоминает былое, а остальное — фон. Благодаря воспоминаниям представителя старинной, знатной фамилии, мы осчастливлены побывать в шкуре молодого барина-лоботряса. Мы любуемся природой, ходим на охоту и грустим о былых временах, о былых крупных усадьбах (которые мельчают, но как говорит наш барин, «Хороша и мелкопоместная жизнь!"). Вот собственно и все заботы.
Сразу скажу, я считаю, что Бунин — писатель талантливый: ловко сплетает словеса. Он тонко чувствует природу, цвета, запахи и замечательно образно это передаёт в письме. Его слогом любуешься. Но ведь слог хорош не сам по себе, а когда выражает что-то существенное. Выше мимолётных и поверхностных впечатлений Бунин не поднимается. Если вы любите импрессионизм, то «Антоновские яблоки» предоставляют возможность им насладиться вполне.
Вообще, в отличие от «Деревни», картины в «Антоновских яблоках» достаточно приятные, там, вероятно, было бы приятно побывать, если ты барин, конечно. Но по Бунину, там и мужиком (в смысле крестьянином) быть неплохо. Вот до чего беззаботная барская жизнь доводит (вероятно от скуки):
"И помню, мне порою казалось на редкость заманчивым быть мужиком. Когда, бывало, едешь солнечным утром по деревне, все думаешь о том, как хорошо косить, молотить, спать на гумне в ометах, а в праздник встать вместе с солнцем, под густой и музыкальный благовест из села, умыться около бочки и надеть чистую замашную рубаху, такие же портки и несокрушимые сапоги с подковками. Если же, думалось, к этому прибавить здоровую и красивую жену в праздничном уборе да поездку к обедне, а потом обед у бородатого тестя, обед с горячей бараниной на деревянных тарелках и с ситниками, с сотовым медом и брагой, – так больше и желать невозможно."
Оказывается, нам классики всё врали про крестьян? Но всё-таки барином быть лучше, что нам барин эстетически демонстрирует. С каким удовольствием Бунин изображает это чувство иерархии! Молодой барин разговаривает с пожилым крестьянином:
"– И когда это ты умрешь, Панкрат? Небось тебе лет сто будет?
– Как изволите говорить, батюшка?
– Сколько тебе годов, спрашиваю!
– А не знаю-с, батюшка.
– Да Платона Аполлоныча-то помнишь?
– Как же-с, батюшка, – явственно помню.
– Ну, вот видишь. Тебе, значит, никак не меньше ста.
Старик, который стоит перед барином вытянувшись, кротко и виновато улыбается. Что ж, мол, делать, – виноват, зажился."
Или вот ещё:
"Крепостного права я не знал и не видел, но, помню, у тетки Анны Герасимовны чувствовал его."
"Выделяется величиной или, лучше сказать, длиной только почерневшая людская, из которой выглядывают последние могикане дворового сословия – какие-то ветхие старики и старухи, дряхлый повар в отставке, похожий на Дон Кихота. Все они, когда въезжаешь во двор, подтягиваются и низко-низко кланяются. Седой кучер, направляющийся от каретного сарая взять лошадь, еще у сарая снимает шапку и по всему двору идет с обнаженной головой."
Так и хочется воскликнуть: «Класс! Я так тоже хочу жить!»
А вот смотрите какой эпизод! Наш барин вместе с друзьями-баринами собирается на псовую охоту. Они в усадьбе Арсения Семеныча (родственника) очень основательно покушали и допивают оставшуюся после обеда водочку:
"Черный борзой, любимец Арсения Семеныча, взлезает на стол и начинает пожирать с блюда остатки зайца под соусом. Но вдруг он испускает страшный визг и, опрокидывая тарелки и рюмки, срывается со стола: Арсений Семеныч, вышедший из кабинета с арапником и револьвером, внезапно оглушает залу выстрелом. Зала еще более наполняется дымом, а Арсений Семеныч стоит и смеется.
– Жалко, что промахнулся! – говорит он, играя глазами.
Он высок ростом, худощав, но широкоплеч и строен, а лицом – красавец-цыган. Глаза у него блестят дико, он очень ловок, в шелковой малиновой рубахе, бархатных шароварах и длинных сапогах. Напугав и собаку, и гостей выстрелом, он шутливо-важно декламирует баритоном:
— Пора, пора седлать проворного донца
И звонкий рог за плечи перекинуть! –
и громко говорит:
– Ну, однако нечего терять золотое время!"
Не знаю, как вы, но я в этом образе явственно вижу Никиту Михалкова. У меня сразу мысль: а как Никита Сергеевич, барин всея Руси, относится к Бунину? Михалков:
"Иван Бунин для меня - самая большая литературная тайна. Его "Солнечный удар" я переписывал от руки 11 раз - никогда в жизни такого не делал... Пытался хотя бы таким образом понять, из каких слов складывается эта неосязаемая чувственность."
"Я считаю Бунина величайшим писателем и не перестаю удивляться, что же это было за время, когда он в череде других не был первым."
В «Антоновских яблоках» есть отдельные мысли барина о том, что «хорошие девушки и женщины» жили когда-то в усадьбах, как славно они смотрятся на портретах в своих аристократических позах. Барину также доставляет удовольствие зайти в людскую, где уже не «девушки и женщины», а «девки» рубят капусту, а наш барин умиленно слушает их «дробный, дружный стук и дружные, печально-веселые деревенские песни».
Ну и закончу «Антоновские яблоки» картиной, где наш барин в гостях у другого барина, и они смотрят на работающих людей.
«А барабан гудит все настойчивее, работа закипает, и скоро все звуки сливаются в общий приятный шум молотьбы. Барин стоит у ворот риги и смотрит, как в ее темноте мелькают красные и желтые платки, руки, грабли, солома, и все это мерно двигается и суетится под гул барабана и однообразный крик и свист погонщика.»
Поистине, Бунин подтверждает известную фразу: «Есть три вещи, на которые можно смотреть вечно: огонь, вода и работа других людей». Остальное, по мнению Бунина, вероятно, — суета сует.
Это произведение было написано в 1900 году. Еще не было первой революции, не было русско-японской войны. Молодой Иван Бунин видит незыблемые устои в «союзе» помещика и крестьянина. Но вот наступают грозные события в 1905 году… А что Бунин? А Бунин в разгар революционного движения уезжает за границу. Он путешествует по разным странам, пишет серию очерков о путешествии. И вот что он выдает в очерке «Тень птицы» (1907):
«Одеваешься возле открытого иллюминатора, в который тянет апрельской свежестью моря, — и с радостью вспоминаешь, что Россия за триста миль от тебя. Ах, никогда-то я не чувствовал любви к ней и, верно, так и не пойму, что такое любовь к родине, которая будто бы присуща всякому человеческому сердцу! Я хорошо знаю, что можно любить тот или иной уклад жизни, что можно отдать все силы на созидание его... Но при чём тут родина? Если русская революция волнует меня все-таки более, чем персидская, я могу только сожалеть об этом».
Бунин аполитичен, но буржуазия ему не по душе, ибо она рушит, столь милый его сердцу, «союз» помещика и крестьянина. В 1910 году в печати выходит его произведение «Деревня». В. В. Воровский, партийный деятель и литературный критик писал, что «поэт не от мира сего» (то есть Бунин), написал архиреальную вещь, как «Деревня», что это «поистине пассаж совершенно неожиданный».
В «Деревне» главные лица, это новоявленная деревенская буржуазия в лице потомков крепостных крестьян и сами крестьяне на положении батраков. Читается довольно трудно: всё смешано, события, истории, экскурсы в прошлое — это всё самым неожиданным образом переходят одно в другое. Представляют интерес отдельные зарисовки быта. В целом, автор взял самое всё отвратительное что может быть в деревне, кинул всё в корыто — нате ешьте! Содержание этого произведения — совершенный мрак, бесперспективность всего происходящего, абсолютно гнилое болото на грани уничтожения всего живого.
Новоявленная буржуазия — деревенский кулак Тихон поднялся на торговле, держит скот, прикупил у помещика деревню Дурновка. Однажды он встретился с братом Кузьмой, с которым не виделся много лет, и взял его в Дурновку управляющим. Всё в произведении завязано на этих двух персонажах. Тихон тяготится своим хозяйством и собирается продать Дурновку.
Как совершенно верно указано в БСЭ 2-е изд. в статье «Бунин», «для реализма Бунина характерно перерождение в натурализм». Не лишним будет привести цитату из этой же БСЭ, что такое «натурализм» и чем он плох:
«Натурализм — течение в европейской литературе и искусстве, возникшее в 60-х гг. и получившее наибольшее распространение в 70—80-х гг. 19 века.
Натурализм претендует на правдивое отражение жизни, но в отличие от реализма ограничивается лишь внешним правдоподобием, фотографическим изображением отдельных моментов действительности, часто совершенно нетипичных, произвольно вырванных из общей связи общественных явлений. Поэтому натурализм всегда в большей или меньшей степени искажает реальную жизнь и не даëт исторически правильной оценки действительности.
Натурализм способен был отражать только статику капитализма, вступавшего в период своего загнивания (отсюда — излюбленное внимание писателей-натуралистов ко всяческим «грязным отбросам», «выгребным ямам» и «клиническим случаям», что Ф. Меринг считал характернейшей чертой всей школы).»
Деревня показана в полном упадке, что и было на самом деле в начале 20-го века, но что же всё-таки не так? Почему я считаю, что Бунин — это отец писателей-деревенщиков? Потому что у них у всех одинаковый принцип — показать всё в чёрном цвете как застывшую картинку (в противовес тому, чтобы показать явление в развитии, они ни хотят видеть ни «ростки нового» ни самого «нового»), причем симпатизируют прошлому — регрессивному укладу жизни. Большой кистью макают в известную субстанцию и мажут, мажут, забывая все нормы приличия. Вот их общая суть.
Воровский пишет о том, что не увидел Бунин:
"Пять лет тому назад сонная, застоявшаяся деревня была раскачана революционным шквалом. Она всколыхнулась, хлынула из берегов и раскрыла перед всеми свои сокровенные глубины. Мы все читали знаменитые "резолюции" сельских сходов, следили за выборами в Думу, видали этих крестьянских депутатов, особенно во II Думе, — и все это вовсе не походило на ту картину тупой ограниченности, дикого суеверия, скотского эгоизма, которые рисует нам Бунин."
В комментариях к повести «Деревня» я прочитал, что произведение вызвало споры. Говорили, что «в «Деревне», как в «Мужиках» Чехова, ничего не было от народнической идеализации русской деревни», что «это дало повод критикам упрекать Бунина в пессимизме». П. Н. Сакулин писал, что «нельзя противопоставлять повесть литературе 40-х годов — «Запискам охотника», «Деревне» Григоровича — и старым народникам и на этом основании относиться с осуждением к ней, говорить о неверном изображении народа».
Знаете, читая «Деревню» Бунина — от безостановочного потока грязи, постоянного чувства безысходности и угнетения, от полного равнодушия автора к происходящему, от отсутствия, хотя бы минимального, сочувствия автора хоть к кому-нибудь — я впал в совершенно жуткое состояние вроде какого-то душевного ада.
Во время чтения у меня возникла мысль: у Чехова есть очень тяжелые, печальные произведения, возьму-ка я, например, его рассказ «Мужики», перечитаю его и сравню впечатления. Отложил в сторону Бунина и принялся за Чехова.
Совершенно другое впечатление! Там есть события и поступки такие же отвратительные, как и у Бунина, но почему Чехова принимаешь безусловно?
Потому что автор проявляет сочувствие к забитому и эксплуатируемому классу, то бишь к крестьянству, он старается дать надежду на выход из сложившейся конкретной ситуации — надежда не на возврат к старому, а на нечто новое, пусть и смутно осознаваемое. Потому-то Чехова и нельзя записать в «деревенщики», хотя о деревне он среди прочего тоже писал.
Сравните сцену из «Мужиков» Чехова и из «Деревни» Бунина:
«Послышался пьяный кашель, и в избу вошел высокий чернобородый мужик в зимней шапке и оттого, что при тусклом свете лампочки не было видно его лица, — страшный. Это был Кирьяк. Подойдя к жене, он размахнулся и ударил ее кулаком по лицу, она же не издала ни звука, ошеломленная ударом, и только присела, и тотчас же у нее из носа пошла кровь.
— Экой срам-то, срам, — бормотал старик, полезая на печь, — при гостях-то! Грех какой!
А старуха сидела молча, сгорбившись, и о чем-то думала; Фекла качала люльку... Видимо, сознавая себя страшным и довольный этим, Кирьяк схватил Марью за руку, потащил ее к двери и зарычал зверем, чтобы казаться еще страшнее <...>
Он помолился на образ, пошатываясь, широко раскрывая свои пьяные, красные глаза <...>»
Здесь налицо сочувствие автора к бедной женщине, которую ударил по лицу муж-негодяй. После удара негодяя автор сосредоточился на том, что происходит с женщиной — «она же не издала ни звука, ошеломленная ударом, и только присела, и тотчас же у нее из носа пошла кровь». Нет ни единого слова, способного намекнуть на малейший оттенок мысли, что это всё «нормально». Муж-негодяй выглядит крайне непривлекательно: «зарычал зверем», потом «помолился на образ», не просто «пьяные», а ещё и «красные» глаза.
Бунин. Новоявленный буржуй, Тихон, действует:
«Скука!» — подумал Тихон Ильич и тотчас же свирепо гаркнул на старика, тащившего вязанку старновки:
— Что ж по грязи-то тащишь, старая транда?
Старик бросил старновку наземь, поглядел на него и вдруг спокойно сказал:
— От транды слышу.
Тихон Ильич быстро оглянулся, — вышел ли малый, — и, убедившись, что вышел, быстро и тоже как будто спокойно подошел к старику, дал ему в зубы, да так, что тот головой мотнул, схватил его за шиворот и изо всей силы пустил к воротам.
— Вон! — крикнул он, задохнувшись и побледнев, как мел. — Чтоб твоего и духу здесь не пахло больше, рвань ты этакая!
Старик вылетел за ворота — и через пять минут, с мешком за плечами и с палкой в руке, уже шагал по шоссе, домой. Тихон Ильич трясущимися руками напоил жеребца, засыпал ему свежего овса, — вчерашний он только перерыл, переслюнявил, — и, широко шагая, утопая в жиже и навозе, пошел в избу.»
Здесь автор любуется Тихоном. Очень так эффектно, «красиво» разобрался с взбунтовавшимся работником. Всё внимание сосредоточено на Тихоне: «быстро оглянулся», «быстро и тоже как будто спокойно подошел», «дал ему в зубы, да так» (прямо хочется добавить «да так дал этому козлу»), «изо всей силы пустил к воротам».
А бедный старик? Он только «головой мотнул» от удара, «вылетел за ворота» как неодушевленная вещь какая-то, через пять минут «шагал по шоссе, домой».
Никакого сочувствия к старику нет. В повести Бунин никому не симпатизирует, Тихону в том числе. В этой ситуации Бунин обозначил свой интерес автора, так как произошла попытка нарушить его любимую иерархию. В его понимании, иерархия в обществе — это железный и нерушимый закон.
Выше я цитировал из комментариев к повести, что «нельзя противопоставлять повесть (Бунина) литературе 40-х годов — «Запискам охотника», «Деревне» Григоровича — и старым народникам и на этом основании относиться с осуждением к ней, говорить о неверном изображении народа».
Почему нельзя противопоставлять? Я Григоровича никогда не читал, и решил воспользоваться случаем и восполнить пробел. Ну что, как мне кажется, Григорович в некоторых аспектах оказал сильнейшее влияние на творчество Чехова. Но сейчас не об этом. Повесть Григоровича «Деревня» появилась в 1846 году, а в те времена условия для крестьян куда как были посуровее. То, что показал Григорович, это ужасно — слезами можно облиться. Но почему нет этого гнетущего чувства, какое вызывает Бунин?
Потому что автор не стремился показать сплошную грязь, как это делает Бунин. Потому что Григорович любит и жалеет своих персонажей (крестьянство). Кстати, я выяснял, это подтверждается в высказываниях таких авторитетных людей в истории литературы,
как у Белинского: «в загнанном лице его героини видна его симпатия и любовь к простому народу»,
как у Чернышевского: «видно было, что он любит поселян, как людей, и сочувствует их интересам».
По-своему, через просвещение, Григорович пытается найти выход из проблемы. Да, утопично, но для тех условий (в 40-х) годах это попытка двинуться вперед, а не назад, как это предлагают писатели-деревенщики.
Заинтересовавшись Буниным, зная его позицию насчёт большевиков, я почитал его дневники периода ВОВ: меня интересовало его отношение к войне. Он внимательно следил за тем, что происходило на театре военных действий, отмечал в дневнике ключевые события на фронте. Его отношение трудно уловить, внешне это выглядело как равнодушие, но когда Красная армия перешла к активному наступлению, мне показалось, что он испытал чувство удовлетворения. Немцам он не служил и их действия осуждал.
В 1946 году вышел Указ Президиума ВС СССР от 14 июня 1946 года «О восстановлении в гражданстве СССР подданных бывшей Российской империи, а также лиц, утративших советское гражданство, проживающих на территории Франции». Через Константина Симонова пытались уговорить Бунина вернуться в СССР. Бунин отказался.
Бунин до конца жизни оставался со своими взглядами, что сословное общество — это благо. Он навсегда сохранил свои барские идеалы. В БСЭ пишут, что в эмигрантский период пессимизм в его творчестве усилился. Напоследок приведу его несколько высказываний из дневника, которые содержат оценку произведений некоторых советских писателей:
3. VIII. 41. Воскр.
Читал I книгу "Тихого Дона" Шолохова. Талантлив, но нет словечка в простоте. И очень груб в реализме. Очень трудно читать от этого с вывертами языка с множеством местных слов.
30. 8. 41. Суб.
Кончил вчера вторую книгу "Тихого Дона". Все-таки он хам, плебей. И опять я испытал возврат ненависти к большевизму.
30. XII. 41.
Хотят, чтобы я любил Россию, столица которой - Ленинград, Нижний - Горький, Тверь - Калинин - по имени ничтожеств, типа метранпажа захолустной типографии! Балаган.
20.I.42. Вторник.
Пробовал читать Горького, "Вареньку Олесову", которую читал лет 40 тому назад с отвращением. Теперь осилил только страниц 30 – нестерпимо – так пошло и бездарно, несмотря на все притворство автора быть "художником".
12. IV. 42. Воскресенье.
Кончил перечитывать рассказы Бабеля "Конармия", "Одесские рассказы" и "Рассказы". Лучшее – "Одесск. р.". Очень способный – и удивительный мерзавец. Все цветисто и часто гнусно до нужника. Патологическое пристрастие к кощунству, подлому, нарочито мерзкому. Как это случилось – забылось сердцем, что такое были эти "товарищи" и "бойцы"и прочее! Какой грязный хам, телесно и душевно! Ненависть у меня опять ко всему этому до тошноты. И какое сходство у всех этих писателей – хамов того времени – напр., у Бабеля – и Шолохова. Та же цветистость, те же грязные хамы и скоты, вонючие телом, мерзкие умом и душой.
10.4. Суб.
Кончил "18-й год" А. Толстого. Перечитал? Подлая и почти сплошь лубочная книжка. Написал бы лучше, как он сам провел 18-й год! В каких "вертепах белогвардейских"! Как говорил, что сапоги будет целовать у царя, если восстановится монархия, и глаза прокалывать ржавым пером большевикам… Я то хорошо помню, как проводил он этот год, – с лета этого года жили вместе в Одессе. А клуб Зейдемана, где он был старшиной, – игорный притон и притон вообще всяких подлостей!
29.X. Пятница.
Взяты за эти дни Екатеринослав, Лоцманская Каменка (когда-то я там был перед проходом по порогам). Теперь это, верно, город, гнусно называемый "Днепродзержинск".
7.I. Наше Рождество.
Нынче и вчера читал рассказы Зощенко 37 г. Плохо, однообразно. Только одно выносишь – мысль, до чего мелка и пошла там жизнь. И недаром всегда пишет он столь убогим, полудикарским языком – это язык его несметных героев, той России, которой она стала.
24. 3. 45. Суббота.
Полночь. Пишу под радио из Москвы – под "советский" гимн. Только что говорили Лондон и Америка о нынешнем дне, как об историческом – "о последней битве с Германией", о громадном наступлении на нее, о переправе через Рейн, о решительном последнем шаге к победе. Помоги, Бог! Даже жутко!
