Маргарите 45. У неё свой магазинчик — отдел постельного белья в ТЦ, уютная однушка на Сортировке и железное правило: «Лучше сразу не привыкать». Вывела она его после бывшего друга Андрея, и правило это уже десять лет работает без сбоев.
Мужчин она любит. Честно. Может часами обсуждать с подругой Ирой, какой красивый торс у ведущего новостей по спорту, или вздыхать, когда в «5ке» парень на кассе улыбнулся. Но это всё на расстоянии.
Вблизи — нервы. Ты начинаешь ждать звонка, проверять, что он написал, и как он написал, и почему без смайлика. А потом он не звонит, а ты сидишь и сходишь с ума. И Маргарита больше не хочет сходить с ума.
Она искренне верит, что ей нравится быть одной. Что тишина в квартире — это свобода. Что можно в субботу не мыть голову, есть пельмени прямо из кастрюли, смотреть дурацкий сериал и никому не объяснять, почему она плачет на середине серии. Она эту веру в себе выковала. Как броню. Молотом и слезами.
Но броня давит.
Особенно по ночам. Она скучает не по Андрею. Андрей сейчас — чужой мужик с брюшком, который дважды в месяц звонит узнать как дела
Она скучает по тому Андрею, каким он был молодым: высокий, с вечно отросшей чёлкой, пальцы в акварельной краске, он мог три часа рассказывать про какую-то тень на картине, а она ничего не понимала, но таяла.
Тот Андрей умер. Или не умер, а просто стал другим. А тоска по нему осталась. Как фантомная боль.
Однажды подруга Ирка, которая считает себя спасателем всех одиноких баб, затаскивает её на вечеринку к своей начальнице.
Там нарезанные овощи, дешёвое шампанское и душно от духов. Ирка говорит: «Там будет один Сергей. Приличный. Вдовец». Маргарита закатывает глаза.
Сергей подходит сам. Ира их знакомит, тут же сливается. Он высокий, но рыхлый.
Лысоват, щёки обвисли, очки в тонкой оправе. Лет шестьдесят, не меньше. Маргарита сразу ставит крест — ну нет, ей ещё рано в бабки. Но он смотрит внимательно и говорит: «У вас интересный образ. Вы как будто не с этой вечеринки. Словно пришли из другого света, где люди ещё помнят, зачем они родились».
Она даже не сразу понимает, что это комплимент. А когда понимает, холоднеет.
— Это что, пикап по-стариковски? — спрашивает она и отходит к окну.
Он не обижается. Только усмехается в бороду (борода есть, седая, аккуратная). И весь вечер больше не подходит.
А она возвращается домой, раздевается, садится на кухне и думает: «Задело. Значит, ещё не всё кончено». И это её пугает сильнее, чем любой комплимент.
Она его хочет. Она это поняла через две недели. Он не звонит, не пишет — просто иногда оказывается в том же кафе, где она пьёт кофе по утрам. Или в магазине рядом с её ТЦ.
Один раз «случайно» подвозит её до дома — дождь был, машин нет, а он тут как тут. «Не люблю, когда женщины мокнут», — говорит и открывает дверь. Она садится. И всю дорогу молчит, сжав кулаки.
Она хочет его. Физически. Тошно, до дрожи в коленях. Она уже год ни с кем не была, и тело помнит мужские руки так отчётливо, что иногда просыпается от собственного стона. И она готова ему отдаться. Прямо в этой машине, на заднем сиденье. Но ей страшно.
Страшно не от того, что он старый или толстый. А от того, что если она сейчас откроется — привыкнет. А потом он уйдёт. Или умрёт. Или просто окажется таким же, как все. И ей опять придётся собирать себя по кускам.
Сергей не давит. Это бесит больше всего. Он просто стабильно присутствует. Раз в два дня скидывает смешных котов в мессенджер.
Один раз принёс домашних ватрушек — сам испёк, говорит. И на все её отмазки повторяет: «Давай просто дружить. Без обязательств. Мне с тобой интересно».
Но она знает эту уловку. Так все мужчины начинают. «Просто дружба» — и ты уже ловишь себя на мысли, что ждёшь его сообщения. Что он тебе снится. Что ты выбираешь бельё поновее, когда знаешь, что он заедет.
А он заезжает. Сидит на её кухне, пьёт чай с теми же ватрушками, рассказывает про свои проекты (он архитектор на пенсии, но до сих пор берёт заказы). Она слушает и вдруг ловит себя на том, что смотрит не на его слова, а на его руки.
Широкие, с набухшими венами, в мелких трещинах от чертёжной пыли. Она хочет, чтобы эти руки её касались. И ненавидит себя за это.
Однажды ночью она не спит. Часа три ворочается, а потом идёт на кухню, открывает вино и разговаривает сама с собой. Голос внутри — не мамин, не Иркин — свой, самый честный.
Он говорит: «Ты что, хочешь всю жизнь одну? В 45 ещё есть варианты. В 50 уже не будет. А в 60 — даже не надейся. Он тебя хочет, ты его хочешь. Какие проблемы?»
А она отвечает: «А если я привыкну? А если он уйдёт? А если я опять разобьюсь?»
А голос молчит. Потому что нет на это ответа.
Вспоминается прошлое. Как они с Андреем сидели на балконе, курили, говорили до утра. Как он называл её «Марго» и щекотал носом живот. Как она верила, что это навсегда. А потом он сказал, что любит другую. Просто так. Утром. За завтраком. И она до сих пор не может есть гречку без комка в горле.
Её одиночество — это не пустота. Это призрак. Призрак той идеальной дружбы, того идеального мужчины, которого уже не вернуть. И она таскает этого призрака с собой, как талисман. С ним не страшно. Но и не живая.
Кульминация случается в её же квартире. Сергей пришёл помочь с вешалкой для пальто — она сломалась, а вызвать мастера лень. Он сверлит стену, она подаёт дюбели. Молчат. Потом он выключает дрель, садится на пол, смотрит на неё снизу вверх и говорит спокойно, без драмы:
— Мне кажется, ты не одна. Ты всё время в компании с кем-то из прошлого. Вы сидите вдвоём у тебя в голове, пьёте чай, обсуждаете меня. И пока ты с ним, тебе не страшно. Но и не живая. Понимаешь?
Она застывает. Ей хочется расплакаться, ударить его, поцеловать — всё сразу. Но вместо этого она холодно говорит: «Выйди».
Он не спорит. Собирает дрель, кивает, надевает куртку. И уходит.
Дверь закрывается. Маргарита стоит посреди коридора и ждёт — сейчас вернётся привычная тишина, её родная, её спасительная. Но возвращается не тишина. Возвращается оглушающая пустота. Такую пустоту она не знала даже после ухода Андрея. Потому что Андрей ушёл, а призрак остался. А Сергей ушёл и призрака забрал.
Она не бежит к нему. Не звонит. Всю ночь не спит, перебирает в голове каждое слово. Утром идёт на работу, там суета, поставка, она переругивается с кладовщиком. А вечером садится за телефон и долго пишет. Стирает. Пишет снова. Стирает.
В итоге отправляет коротко:
«Я не умею быстро. И пока близкой дружбы не предложу. Но, если хочешь, приходи. Я буду смущаться».
Жмёт «отправить» и выдыхает.
Он не пришёл. Не в тот день, не на следующий. Прочитал через два часа и ничего не ответил. А потом прошла неделя, вторая. И Маргарита поняла — он не придёт. Она опоздала. Или испугалась. Или он оказался не таким уж терпеливым.
Но странное дело. Её одиночество, которое раньше было уютным, как старый халат, стало тесным. Невыносимо тесным. Она больше не может сидеть в нём, свернувшись калачиком, и делать вид, что это по любви.
Она обманулась. Думала, что ей нравится быть одной, а на самом деле просто боялось начинать заново.
Но обманулась — значит, появился шанс. Маленький, как щепотка соли на ладони. Шанс, что однажды она снова сможет проснуться и почувствовать: сегодня ей нравится быть не только одной. Нравится с кем-то. Пусть даже снова будет больно.
Маргарита убирает телефон в ящик стола и идёт заваривать чай. Сегодня она одна. Но завтра — неизвестно. И это неизвестно впервые за десять лет не пугает. Почти не пугает.