Она сидела на кухне и смотрела, как муж переставляет чашки не на свои места. Потом сказала: «Квартира моя. Личная. Не семейная».
Николай Иванович замер с чашкой в руке.
— Что? — переспросил он.
— Квартира моя, — повторила она тихо. — Не наша. Моя.
— Галина, ты чего? Очумела? Мы тридцать пять лет живём. Какая ещё личная?
— Такая. Мама мне её завещала. За два года до того, как мы поженились. Я тогда тебе не сказала. Думала, зачем? Мы же любим друг друга.
Он поставил чашку. Стукнула об стол громче, чем надо.
— Получилось, так ты всё это время молчала? Я в своей квартире, жил как гость?
— Нет, Коля. Ты жил как муж. Я тебя не выгоняю. Но больше ты не будешь говорить «в моей квартире». Потому что она не твоя.
Он молчал минуту. Потом спросил: «Документы есть?»
Галина Петровна встала. Пошла в спальню, открыла шкаф. На верхней полке, за стопкой старых простыней, лежала папка. Там — свидетельство о праве собственности. Тридцать пять лет пылилось.
Она вернулась на кухню. Положила бумагу на стол.
Николай Иванович надел очки. Прочитал. Перечитал. Отодвинул.
— И что теперь? — спросил он.
— Ничего. Живём как жили. Но ты запомни: чашки ставь куда хочешь, телевизор смотри громко, гостей зови. Только не говори больше «моя квартира». Потому что моя — у меня.
Он хотел что-то сказать. Открыл рот. Закрыл.
Вышел из кухни. Хлопнул дверью в спальню.
Галина Петровна осталась одна. Налила чай. Сделала глоток.
Впервые за тридцать пять лет она не чувствовала себя виноватой. Слово «моё» — маленькое, а весит много.
Вечером Николай Иванович вышел ужинать. Сел на своё место. Помолчал. Потом сказал:
— А документ где теперь будешь хранить?
— В том же шкафу. На видном месте.
Он кивнул. Больше не спорил.
Она улыбнулась про себя. В 63 можно начать заново. Хотя бы с одного слова — «моя».