Он шёл обратно недолго. Или долго — кто разберёт на острове, где время тонет в траве и выползает только у колодцев. Но лес больше не путал, тропа не виляла. Она сама ложилась под ноги, будто признала его. Или он сам перестал спорить с дорогой.
Деревья расступались, показывая знакомые места. Вот овраг, где он чуть не сорвался. Вот поляна с печью — теперь остывшей, молчаливой, но не чужой. Вот колодец — замшелый, кривой, но уже не страшный. Он на ходу коснулся пальцами камешка с дырочкой в кармане. Тёплый.
Потом показался берег. Тот самый. Песок, пахнущий йодом и тиной. Низкое серое небо, но теперь в нём угадывался просвет — не солнечный, а мягкий, жемчужный, как внутренняя сторона раковины.
Избушка стояла на прежнем месте. Кривая, замшелая, с одним окошком. Под завалинкой — куриные кости. Только теперь она не поворачивалась задом. Стояла передом. Ждала.
Он подошёл. Остановился у порога. Дверь была приоткрыта.
Старуха сидела у печи. Всё в тех же трёх платках, сгорбленная, маленькая. Спицы мелькали, как рыбьи хвосты. На коленях лежал один готовый носок — серый, грубой вязки. Второй был почти закончен. Оставалось несколько рядов.
Одна нога старухи была босая. Лапоть она сняла и держала в руке — старый, плетёный, с протёртой подошвой.
Он вошёл. Старуха не подняла головы. Не спросила, где был и что натворил. Просто вязала. Он стоял и смотрел на её руки, на носок, на босую ногу с узловатыми пальцами. Тишина была не тяжёлой, а полной — как перед рассветом.
Он не знал, сколько прошло времени. Может, минута, может, час. Потом старуха отложила спицы. Второй носок был готов. Она положила его рядом с первым, разгладила шерсть сухой ладонью. И только тогда подняла глаза. Выцветшие, как морское стекло.
— Дошёл, — сказала она не то с вопросом, не то с утверждением.
— Дошёл, — ответил он.
Старуха кивнула, будто и не сомневалась. Потом протянула ему лапоть. Старый, плетёный, с протёртой подошвой. Он взял его в руки. Лапоть был лёгким и тёплым. Пахло от него сухой травой и дымом.
— А взамен? — спросил он, хотя ответ уже знал.
Старуха молча смотрела на его ноги. На нём по-прежнему была чужая серая хламида, на босу ногу. Он вдруг понял, что его собственная обувь исчезла ещё в самом начале, когда он проснулся на берегу. Или её никогда не было.
Он медленно опустился на корточки, снял с себя то, чего не было, — и протянул старухе пустые ладони. Она усмехнулась беззубым ртом. Потом взяла один из носков — тот, что был готов раньше, — и протянула ему.
— Держи. Связала пока ходил.
Он взял носок. Грубая шерсть, неровные петли. Тёплый, живой. Он прижал его к груди и вдруг почувствовал, как внутри что-то разворачивается — не боль, не радость, а что-то третье, без названия. Будто все пройденные шаги, все потерянные и найденные предметы, все воспоминания сложились наконец в один узор. Как этот носок.
Он снял с ноги воображаемый сапог и протянул старухе. Она приняла, покрутила в руках, кивнула. Потом надела свой лапоть на босую ногу, а второй носок — тот, что только что закончила, — протянула ему.
— Второй сам довяжешь, — сказала она. — Узор знаешь.
Он взял второй носок. Недостающие ряды зияли, как открытая дорога. Он посмотрел на старуху. Та уже снова взялась за спицы, но теперь в руках у неё была другая пряжа — синяя, как море в шторм.
— Иди, — сказала она. — Остров тебя запомнил. И ты его запомни.
Он кивнул. Вышел за порог. Избушка за его спиной не шелохнулась.
Берег был прежним. Песок, запах йода, серое небо. Но теперь у кромки воды стояла лодка. Небольшая, деревянная, с одним веслом. Он оглянулся. Избушка смотрела на него окном.
Он сел в лодку, оттолкнулся. Вода приняла плавно, без всплеска. Он грёб не оглядываясь, но знал: остров провожает его молча, как старого друга. Впереди, за пеленой тумана, угадывался берег. Другой. Его.
Лодка мягко ткнулась в песок. Он вышел. Под ногами была земля — обычная, твёрдая. Пахло городом, дождём, нагретым асфальтом. Он сделал шаг, другой. В кармане лежали гвоздь, рыбья кость и камешек с дырочкой. В руках — два носка: один готовый, один недовязанный.
Он улыбнулся.
Море внутри не затихало. Но теперь оно было тёплым. И вязаные носки — один на ногу, второй в работу — обещали, что путь продолжается. Что остров теперь всегда с ним. И он — с островом.
Он зашагал в город. А за спиной, далеко-далеко, на острове Буяне, старуха в трёх платках вязала новый носок. Из синей пряжи. И улыбалась.