Он шёл долго. Может, до вечера, а может, и дольше — время на острове по-прежнему текло неровно, то растягивая минуты в часы, то сжимая часы в мгновения. Лес менялся. Сосны уступили место осинам, осины — берёзам, а потом деревья и вовсе стали незнакомыми: кривыми, с тёмной корой и листьями, похожими на лопухи.
Голод уже не мучил — притупился, ушёл вглубь, оставив после себя слабость и лёгкую дрожь в коленях. Он часто останавливался, прислушивался. Лес молчал. Не пели птицы, не шуршали ветки. Только иногда где-то в стороне раздавался странный звук — будто кто-то перекладывал вещи с места на место. Мягко, почти неслышно.
А потом он заметил странность.
На ветке старой ели висел сапог. Один. Кожаный, стоптанный, с рыжей шерстью внутри. Сапог висел аккуратно, за голенище, будто его туда повесили специально. Он остановился, огляделся. Второго сапога нигде не было.
Он пошёл дальше. Странностей становилось больше. В дупле трухлявого пня лежала краюха хлеба — чёрствая, но целая. На муравейнике поблёскивал ржавый ключ. С берёзы свисала глиняная кружка на верёвочке.
— Что за чертовщина, — пробормотал он.
И тут же осёкся. Голос прозвучал глухо, будто из-под одеяла. Он опустил взгляд на себя и замер.
Одежда была чужая.
Не та рубаха и штаны, в которых он проснулся на берегу. На нём теперь было что-то длинное, до колен, сшитое из грубого серого сукна. Надето задом наперёд — шов сзади топорщился на груди, а пуговицы упирались в лопатки. Рукава болтались, закрывая пальцы. И пахло от одежды чужим — дымом, кислой капустой и чем-то ещё, незнакомым.
— Отлично, — сказал он вслух. — Просто отлично.
Он хотел переодеться, но под серой хламидой не оказалось его прежней одежды. Только голое тело. И карманы — пустые.
Он похолодел.
Рука метнулась к бедру. Пусто. Гвоздь, перо, пуговица — всё исчезло. Он обшарил себя, вывернул подол, проверил складки. Ничего.
— Тихо, — сказал он себе. — Тихо.
Сел на поваленное дерево. Закрыл глаза. Вдох, выдох. Страх не убивает. Он просто напоминает, что ты живой.
Открыл глаза. Огляделся внимательнее. Лес по-прежнему молчал. Но теперь в этом молчании ему почудилось чьё-то присутствие. Не злое, но любопытное. Как если бы кто-то маленький следил за ним из-за пня.
— Ладно, — сказал он громко. — Выходи. Вижу, что ты здесь.
Тишина.
Потом сзади, из-за куста, послышался шорох. И тонкий голосок, похожий на скрип несмазанной телеги:
— Не видишь. Только думаешь, что видишь. А я — вот.
Он обернулся.
На ветке, свесив босые ноги, сидело существо. Маленькое, ростом с кошку, но похожее на сморщенного старичка. Лицо в складочку, нос картошкой, глаза — бусинки. Одето в лоскутное тряпьё, на голове — колпак из бересты. В руках существо вертело что-то блестящее.
Гвоздь. Его гвоздь.
— Ты зачем мои вещи взял? — спросил он, стараясь говорить спокойно.
— А они не твои, — хихикнуло существо. — Они ничьи. Лежат себе, лежат, а потом — раз! — и на новом месте. Так веселее.
— Мне не весело.
— Это потому что ты серьёзный. А надо несерьёзно. Вот, гляди.
Существо ловко перекинуло гвоздь из руки в руку, потом подбросило и поймало ртом. Замерло, довольно щурясь.
Он вздохнул. Поднялся.
— Отдай гвоздь. И перо. И пуговицу. И одежду мою верни.
— Одежду? — существо захихикало громче. — Так ты в моей ходишь. Я поменял. Интересно же! Ты в моей, я в твоей. Смешно.
Он посмотрел на серую хламиду. Потом на лоскутное тряпьё на существе. Встряхнул головой.
— Слушай, ряха, или как тебя там. Мне некогда играть. У меня путь.
— У всех путь, — философски заметило существо. — Только у кого-то — прямо, а у кого-то — вокруг да около. Ты пока что вокруг. Но можешь и прямо.
Оно спрыгнуло с ветки, подошло ближе. Протянуло гвоздь.
— Держи свою железку. А остальное я тебе потом отдам. Когда догонишь.
— Что значит — догонишь?
Но существо уже отбежало на несколько шагов, поманило пальцем и скрылось за стволом. Только голос донёсся:
— Догонишь — узнаешь! И одежду верну!
Он стоял, сжимая в кулаке гвоздь. Холодный, ржавый, знакомый. Потом выругался сквозь зубы и побежал следом.
Лес ожил. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, а серая хламида путалась между колен. Он бежал, придерживая подол, и ругал себя за то, что ввязался в эту игру. Но гвоздь был при нём. А значит, остальное — дело времени.
Впереди мелькнул берестяной колпак. Ряха уводила его всё глубже в чащу. А по пути он замечал всё новые несуразности: зеркало, висящее на суку, ложку в птичьем гнезде, варежку на грибе.
Лес смеялся над ним. Тихо, по-доброму.
Он бежал и почему-то улыбался.