Особо страдал от женщин, от "европеянок нежных", в которых поминутно влюблялся. Он и в любви был и смешным (привязчивым до невозможности), и обидчивым (когда давали понять, что поцелуй еще не роман).
"Не оставляйте нас вдвоем", — бросит подругам Цветаева, поняв, что чувства его к ней зашкаливают. А когда Мандельштам вообразит вдруг, что у него роман и с Ахматовой, то уже ей придется объяснять ему, что к чему. "Он неожиданно грозно обиделся на меня", — смеялась она.
Самым нетягостным был его последний роман перед женитьбой — роман, флирт с Ольгой Арбениной, актрисой, которую он звал и "дочкой", и "мансардной музой" своей. Нетягостный благодаря легкому характеру Ольги, с которой он вечно смеялся, да так, что они буквально падали от хохота. А возможно, и потому, что она обращалась с ним, "как с подругой, которая все понимает, — и о религии, и о флиртах, и о еде". Он посвятит ей горстку стихов, в частности, два шедевра: "Я наравне с другими хочу тебе служить..." и "За то, что я руки твои не сумел удержать...". Но сам, после расставания с ней, скажет вдруг горькую фразу: "Всякая любовь — палач!" Просто все романы его были не как у всех. Недаром, когда в него и впрямь влюбилась женщина, когда докатилась весть, что в Киеве он женился, все не на шутку возбудились. Чуковскому, ехавшему в Москву, поручили узнать, женат ли Осип. И тот, вернувшись, как-то странно сказал: "Да, женат". А на вопросы, кто она, как выглядит, пожал плечами и как-то убито прошептал: "Что ж... Все-таки женщина!.."
Надя Хазина — жена поэта — оказалась очень некрасивой. "Резко выдающиеся вперед зубы, огромный рот, крючковатый нос и кривоногость, да отвислая грудь", — зло напишет про нее Эмма Герштейн, близкая знакомая семьи. Но для поэта она будет всю жизнь "моей голубкой" и "всей моей радостью". Вот ее-то и приведет он в этот дом на Большой Морской, в дворовый флигель на 2-м этаже, где молодожены снимут свою первую в Ленинграде квартирку, "две прелестных комнаты, нечто вроде гарсоньерки", как напишет Надя. Сюда будут приходить поэты Бенедикт Лившиц, Маршак, даже Пастернак, приезжавший из Москвы, здесь запросто будут бывать и Ахматова (которую нахальная Надя как-то погонит в киоск за папиросами), и, вообразите, еще одна "ослепительная красавица", по словам, как раз Ахматовой. Та девушка из-за которой Мандельштам едва не бросит Надю.
Самая сильная после Нади страсть поэта по имени Лютик. Вообще-то, ее, 22-летнюю "девочку, заблудившуюся в одичалом городе", звали Ольгой Ваксель, предком ее был знаменитый швед Свен Ваксель — мореход, сподвижник Витуса Беринга, а прадедом — Алексей Львов, автор царского гимна. Через Львовых, кстати, она, кажется, была в родстве с Гумилевым, и сама звала себя "троюродной сестрой" его. Играла на рояле и скрипке, писала стихи, занималась живописью, даже снималась в кино. Словом, Мандельштам едва не потерял голову от любви, а для Нади, как она напишет, "жизнь повисла на волоске". Но когда, решив уйти от поэта, Надя собрала уже чемодан, Мандельштам, по ее словам, "словно взбесился", вызвонил по телефону Ольгу и резко, даже грубо, сказал ей, что он остается с Надей и "больше они не увидятся".
Всякая любовь, помните, — палач. Но Лютик, покончившая с собой в Осло, где до того удачно вышла замуж, все объяснит в воспоминаниях своих. "Я очень уважала его как поэта, — напишет она о Мандельштаме. — Но как человек он был довольно слаб... Вернее, он был большим неудачником". Не знаю, дошло ли до нее, что у ее "неудачника" именно здесь весной 1925 года впервые случился сильный сердечный приступ. Тогда он начал задыхаться, хватать воздух губами, что не пройдет уже никогда.
"Была ли тут виной Ольга? — неизвестно кого спрашивала потом Надя. И сама же отвечала: — Не знаю".