Горелый бор кончился внезапно. Только что вокруг чернели обугленные стволы, хрустел под ногами уголь, пахло давним пожарищем — и вот уже расступились деревья, выпустили на волю.
Перед ним лежала поляна. Небольшая, круглая, как блюдце. Трава на ней была неестественно зелёной, будто подкрашенной. А в самом центре стоял колодец.
Старый. Замшелый. Сруб покосился, крыша просела, ворот висел на одной цепи. Но ведро было на месте — деревянное, рассохшееся, с верёвкой, уходящей в темноту.
Он подошёл ближе. Ноги гудели. Во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу.
Но сильнее жажды мучил голод.
Он проснулся в нём час назад, когда проходил мимо зарослей дикой малины. Ягод не было — только колючки. Но запах остался. Сладкий, дразнящий. С тех пор голод поселился в животе тугим комком и не отпускал.
Он смотрел на колодец и видел не замшелые брёвна. Он видел печь. Ту самую, из прошлого дня. И чугунок с паром. И краюху ржаного хлеба, которой там не было, но которая мерещилась с каждой минутой всё отчётливей.
Живот заурчал. Громко, требовательно.
— Потом, — сказал он сам себе. — Сначала вода.
Он взялся за ворот. Тот скрипнул, но поддался. Ведро пошло вниз, верёвка задрожала. Где-то глубоко плеснуло.
Он поднял ведро. Вода была чистая, холодная на вид. От неё пахло мокрым деревом и чем-то сладковатым — не то липой, не то мёдом. Он уже поднёс ведро к губам, когда заглянул внутрь.
И замер.
Вода не показывала его лицо.
Вместо отражения там колыхалась другая картинка. Как в маленьком окошке.
Он увидел себя. Только моложе. Лет двенадцать, не больше. В коротких штанах, босой. Стоит у соседского забора. В руке — связка вяленой рыбы. Чужой. С чужого чердака.
Сердце кольнуло. Он помнил этот день. Вернее, не помнил — забыл накрепко, закопал поглубже. А теперь вот всплыло.
Соседка, тётка Марья, сушила рыбу на зиму. Он тогда зачем-то залез к ней на чердак. Не от голода — от глупого мальчишеского азарта. Стянул связку, спрятал за пазуху. А когда слезал, увидел её. Она стояла внизу и смотрела. Молча. Не закричала, не погнала. Просто смотрела.
Он отвёл глаза. Слез, пробежал мимо. Рыбу выбросил в крапиву за огородом.
На следующий день тётка Марья угостила его пирогом с капустой. Как ни в чём не бывало. А он взял. И съел. Подавился, но съел.
Вода в ведре дрогнула. Картинка исчезла, но стыд остался. Густой, липкий, хуже голода.
Он опустил ведро на край сруба. Руки дрожали. Не от слабости.
— И что теперь? — спросил он вслух.
Колодец молчал.
Он сунул руку в карман. Пальцы наткнулись на камешек с дырочкой — тот самый, что дала старуха в избушке. Тёплый, гладкий. Он вынул его, повертел в пальцах. Посмотрел сквозь дырочку на небо. Серое, низкое. Потом перевёл взгляд на колодец.
И сам не зная зачем, разжал пальцы.
Камешек упал в воду. Без всплеска, без кругов. Просто исчез.
И в тот же миг что-то отпустило внутри. Не совсем — но ослабло. Будто узел, затянутый много лет назад, чуть поддался.
Он выдохнул. Взял ведро, поднёс к губам. Вода была ледяная и безвкусная. Но он пил долго, жадно, пока не заломило зубы.
Потом вытер рот рукавом. Посмотрел на колодец. Тот стоял как прежде — замшелый, кривой. Но уже не страшный.
Голод напомнил о себе урчанием. Он оглядел поляну. Ни ягод, ни грибов. Только трава.
Он снова заглянул в колодец. Теперь там отражалось только его лицо. Усталое, осунувшееся. Но живое.
Он повернулся и пошёл дальше. Тропа снова манила в лес. С другого края поляны.
В кармане теперь лежали гвоздь, перо и пуговица. Три предмета. А камешек с дырочкой остался в колодце. Или не остался — кто знает, как устроены эти воды.
Он шёл и думал о тётке Марье. О её молчании. О пироге с капустой. И о том, что когда-нибудь, если выберется с острова, может, найдёт её. Или не найдёт. Но хотя бы вспомнит как надо. Без стыда.
Лес сомкнулся за спиной. Впереди темнел овраг. Оттуда тянуло сыростью и чем-то кислым — не то болотом, не то квашеной капустой.
Живот снова заурчал.
— Ладно, — сказал он себе. — Сначала выйти. Потом поесть.
И зашагал быстрее.