История уплотнений, советских ошибок в жилищной политике и ежедневной борьбы.
Петербургские коммуналки остаются не только наследием прошлого, но и частью городской реальности, действующим социальным укладом, который по-прежнему определяет жизнь десятков тысяч семей. «РосБалт» разбирался в прошлом и настоящем коммунального Петербурга.
Коммунальная столица
Петербург вырос как город больших квартир и доходных домов. В отличие от Москвы, с ее традициями усадебной застройки, доходные дома здесь возводили кварталами, и к началу XX века они составляли более 80% от всего жилищного фонда. После революции уплотнение превратило большую часть этого жилья в коммунальное.
В более позднее время увеличению числа коммунальных квартир поспособствовали особенности советских нормативов обеспечения граждан отдельным жильем. Точнее — просчеты в определении структуры жилищного фонда. Количество построенных трех-четырехкомнатных квартир превысило число семей, которые могли претендовать на такое жилье. Ордера на «лишние» комнаты получали одинокие граждане — как лимитчики, так и коренные ленинградцы. В народе их называли «подселенцами».
Главная проблема коммунальных квартир не меняется десятилетиями. Теснота почти неизбежно рождает конфликты: кто первым идет на кухню, кто пользуется ванной дольше, кто шумит, кто ставит вещи в проходе, кто и как убирает общие пространства. В обычной квартире эти вопросы решаются внутри семьи, в коммуналке — между чужими людьми. Поэтому любой бытовой спор здесь быстро переходит в вопросы границ, крепости нервов и элементарной выносливости.
За минувшие сто лет коммуналка стала одним из самых узнаваемых символов Ленинграда и Петербурга, который нашел отражение и в мемуарах, и в художественных произведениях.
Плавильный коммунальный котел
Несколько семей в одной квартире — разного социального статуса, мировоззрения и образования. Общая кухня, один санузел, коридор как территория постоянного компромисса. У петербургской коммуналки особая интонация: здесь даже быт звучит как исторический документ, а любая мелочь приобретает вес события. Не случайно про нее рассказывают не только анекдоты, но и почти баллады — о кастрюле на одной четверти полки, о соседке, которой «один раз соль не вернули, а она потом еще двадцать лет не делилась сахаром». Это городская память в чистом виде: концентрированная, колкая и очень живая. У нее есть свои герои, культурная мифология и популярные адреса.
Самый известный — Литейный проспект, 24, где находятся «полторы комнаты» Иосифа Бродского.
«Наши полторы комнаты были частью обширной, длиной в треть квартала, анфилады, тянувшейся по северной стороне шестиэтажного здания, которое смотрело на три улицы и площадь одновременно. Здание представляло собой один из громадных брикетов в так называемом мавританском стиле, характерном для Северной Европы начала века… В западном его крыле, что обращено к одной из самых славных в российской словесности улиц — Литейному проспекту, некогда снимал квартиру Александр Блок. Что до нашей анфилады, то ее занимала чета, чье главенство было ощутимым как на предреволюционной русской литературной сцене, так и позднее в Париже в интеллектуальном климате русской эмиграции двадцатых и тридцатых годов: Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус. И как раз с балкона наших полутора комнат, изогнувшись гусеницей, Зинка выкрикивала оскорбления революционным матросам», — вспоминал поэт.
Иной дух коммуналки являла собой довлатовская квартира на Рубинштейна, 23:
«Драк не было. В суп друг другу не плевали. (Хотя ручаться трудно.) Это не означает, что здесь царили вечный мир и благоденствие. Тайная война не утихала. Кастрюля, полная взаимного раздражения, стояла на медленном огне и тихо булькала…», — констатирует писатель.
Но история коммунального бытования хранит примеры не только эксцентричных выходок и противостояний, но и поддержки, которая позволяла выживать в самые непростые времена.
«Жили мы в огромной коммунальной квартире. Шесть семей! В доме на Исаакиевской площади. И все дружили. Одалживали деньги, продукты, вместе встречали Новый год, несмотря на то что почти все жильцы были новые: кто-то уехал в эвакуацию и не вернулся, кто-то умер. По-моему, только две семьи остались старые, с довоенных времен. Хорошая была квартира. В этом смысле нам повезло. Как говорится, здесь собрались все „из одной детской“. А между такими людьми не могло быть ни ссор, ни дрязг, ни бурных выяснений отношений», — вспоминает о коммуналке своего детства на набережной Мойки, 64/1 актриса Алиса Фрейндлих.
Сбывшиеся надежды и разочарования
Коммуналка выматывает, лишает приватности, заставляет постоянно учитывать чужие привычки и слабости. Но она же закаляет, приучает к наблюдательности и той самой терпимости, которую в Петербурге нередко называют особой городской культурой. А иногда дарит удивительные судьбоносные встречи.
«Переезд в Петербург был моим первым серьезным решением: город меня очаровал, — я приезжала сюда на каникулах, город меня поразил и очаровал. Сняла комнату у старушки в доме на Обводном канале. Моя хозяйка, Полина Ивановна, была женщиной чудесной, с грустной судьбой. Потеряла двух дочек — Ирочку и Олечку, они погибли при эвакуации по „Дороге жизни“. Муж, Петр Нилович, вернулся с фронта тяжелым инвалидом, долго не прожил. С тех пор она осталась одна. И я для нее стала внучкой. Она учила меня правилам жизни, тонкостям ленинградского быта. Жили одной семьей. Она подружилась с моими родителями — и даже ездила к ним в гости на Урал. Вместе мы воевали с пьяницей-соседом Володькой, которого она по жизни жалела, а в моменты его возлияний — боялась. Потом у него в деревне умер отец — и враз постаревший Володька, заперев комнату, уехал, как он говорил — „на родину“. И неожиданно там и остался. Полина Ивановна успела одобрить кандидатуру моего будущего мужа, погулять на нашей свадьбе, а также понянчиться с моим сыном. После ее ухода я стала наследницей. А потом уже с помощью родителей смогла выкупить комнату соседа. Но до сих пор, когда у меня в жизни случается какой-то сложный момент, захожу в комнату, которую Полина Ивановна называла светелкой, и будто слышу ее тихое: „Девочка моя, ну разве ж это страшно? Ничего — переживем“», — поделилась с «РосБалтом» своей историей петербурженка Елена.
Впрочем, истории обитателей петербургских коммуналок не всегда столь лиричны. Квартира в старом фонде зачастую превращается в дорогой и неудобный актив: жить там сложно, а выкупать доли — дорого и долго.
Людмила, также мечтавшая жить в центре Северной столицы, две комнаты в четырехкомнатной коммуналке купила на вырученные от унаследованной квартиры в новостройке деньги.
«Место было прекрасным — дореволюционный дом, квартира с ванной, завораживающие виды, рядом садик и школа, что было важно, поскольку в нашей семье было двое детей. Убитая, конечно, в хлам — соседи в своих комнатах не жили, а временным жильцам до ремонта дела не было. Довольно быстро нам удалось выкупить небольшую комнату у соседей — с использованием ипотеки. И это был шаг к мечте. Мы были счастливы. Но ее пришлось сдавать, чтобы выплачивать долги. Также кое-что ремонтировали — тоже не самое простое дело, учитывая, что дом — памятник. С хозяйкой последней комнаты договориться никак не получалось — ту сумму, которую она хотела, мы не могли потянуть, даже с привлечением горсубсидии. Она хотела на вырученные деньги купить готовую однушку, а в строящееся жилье вкладываться отказывалась. В итоге свою комнату она продала, а после переезда новой соседки у нас начался настоящий коммунальный ад», — поделилась петербурженка.
По ее словам, споры возникали по самым разным поводам, дело доходило до оскорблений и угроз.
«Это был самый дикий, практически гротескный вариант коммуналки. В итоге я поняла, что после 14 лет ограничений могу еще и психическое расстройство получить в погоне за мечтой. В итоге мы буквально бежали, с трудом продав комнаты по одной; теперь живем в сталинке на Петроградке.
Но проходя мимо того „своего“ дома, все еще ощущаю ком в горле», — рассказала Людмила.
Воспоминания о коммуналках часто пронизывает общая интонация — смесь раздражения, иронии и странной нежности к месту, из которого человек мечтал уехать, но которое навсегда осталось частью его личной истории.
«Нашу коммуналку населяли очень разные жильцы. Была Марина, тихая женщина с ребенком, была обидчивая бабушка Галина, которая могла оставить на моем столике в кухне записку „Опять не повесил стульчак на стену“. Был тридцатилетний романтик Павел, влюбленный в центр города и не представляющий себя в другом районе. Была тихая семья узбеков, боявшаяся прогневить кого-то из соседей и привлечь внимание правоохранительных органов. Конечно, напрягали очереди в туалет, постоянные ограничения, сотрясавший квартиру грохот трамваев (его, впрочем, я в итоге перестал замечать). Но теперь я нет-нет да вспоминаю ворчливую бабу Галю, тайком угощавшую конфетами мелкого Виталика, взлохмаченного Пашку, с которым мы ночью спорили о технологии обработки колонн Исаакия. И себя, юного, босиком пробиравшегося с красоткой в свою комнату, чтобы скрыть от вездесущей общественности деликатные моменты личной жизни», — делится бывший житель Гаванской улицы Олег.
Ликвидировать не удастся?
В 2025 году в Петербурге по различным городских программам расселили 2065 коммунальных квартир, на очереди — еще около 55 тысяч, большая часть из которых расположена в Центральном, Адмиралтейском и Петроградском районах.
Как отметили в Смольном, ежегодно город намерен расселять «примерно 2200 коммунальных квартир». Если брать в расчет указанные темпы, избавиться от неофициального звания «коммунальной столицы России» город на Неве сможет не ранее 2050 года. Однако на полное искоренение коммуналок надежды, похоже, нет.
«В условиях частной собственности на недвижимость выделение долей в квартирах в отдельные объекты собственности, их дарение, наследование и продажи будут продолжаться. А значит — продолжится жизнь коммуналок. Другое дело, что последовательное осуществление государственных программ позволит существенно сократить количество уже имеющихся. Но мысль о полном исчезновении такого формата жилья — утопия», — отметил в комментарии «РосБалту» эксперт по недвижимости Виктор Галкин.