Новенький чешский трамвай с красно-жёлтыми бортами развернулся на кольце с металлическим лязгом и тяжёлым грохотом и, дрогнув, подкатил к остановке на улице Космонавтов. Пассажиры, давно уже ждавшие его, ринулись к дверям разом, с той торопливой, молчаливой жадностью, какая бывает у людей в дороге: каждому хотелось успеть, протиснуться, занять место. И в один миг вагон наполнился до отказа. Путь предстоял долгий, и тем счастливцам, кому удалось сесть, достались мягкие сиденья из красного ребристого дерматина, ещё пахнувшие новой вещью, чем-то заграничным, добротным.
Двери гармошки с шумом закрылись, трамвай резко тронулся, и стук колёс эхом побежал вдоль домов-сталинок на Кольцевой. Вагон мотало на ходу, так что приходилось крепко держаться за поручни. Под ногами теснились корзины, газовые баллоны, вёдра, сумки — весь тот садовый скарб, который везут с собой люди, живущие не только городом, но и землёй.
Я напросился в сад к своему дяде. За неделю до того он принёс нам корзину мелких тёмно-красных яблок-китаек. Они были похожи на небольшие сливы, с каким-то необычным, кисловатым, пряным вкусом, и было в них что-то такое, что мне очень понравилось. Хотелось увидеть дерево, на котором они растут, хотелось сорвать их самому.
Сад дяди Васи располагался в промышленной зоне, можно сказать, за городом, севернее Черниковки. Со всех сторон его обступали нефтеперерабатывающие заводы, трубы, крекинг-колонны, и среди этого железного мира, пропитанного лёгким химическим запахом, он казался почти невероятным - оазисом среди бетона, пыли и железной дороги. Теперь такое соседство кажется абсурдным, почти страшным, но в шестидесятые и да и в начале семидесятых оно было едва ли не нормой: рядом с нефтезаводами могли стоять не только сады, посёлки, но и пионерские лагеря. И никто особенно этому не удивлялся.
Через открытые форточки в переполненный вагон врывался прохладный августовский ветер. Он шёл по проходу, касался лиц, шевелил волосы, напоминая, что лето уже кончилось и садовый сезон на исходе. За окнами мелькали бетонные заборы, склады, железнодорожные переезды и пустыри. Потом трамвай выехал на Бирский тракт, и на Степановском повороте мы сошли вместе с другими садоводами и пошли по дороге к участкам. Когда-то рядом, по другую сторону тракта, неподалёку была деревня Степановка, от которой осталось только название поворота — одно имя, пережившее дома и людей.
Коллективный сад № 6 сразу разрушил во мне привычное представление о саде. Я привык к нашему семейному саду на берегу Уфимки - с электричеством и стареньким холодильником, с той почти дачной жизнью, где был некоторый комфорт и простор. А здесь всё оказалось иначе. Участки были тесные, густо заросшие деревьями и кустарниками; домики маленькие, и называли их не домиками даже, а садовыми будками, и в самом этом слове слышалось их назначение: положить лопату, ведро, лейки, спрятаться от дождя, перекусить наспех — и не больше.
На двери домика дяди Васи, стоявшем в тени деревьев, висел большой амбарный замок. Мы его даже не открывали. Дядя откуда-то из глубины сада принёс деревянную лестницу, приставил её к старой китайке, увешанной яблоками, как гирляндами, и я начал собирать. Яблоки висели густо, тесно, тёмно-красные, и казались какими-то осенними ягодами, висевшими на дереве, слишком нарядными для этого простого сада.
Собирал я долго. Сначала с охотой, потом с усталостью. Корзина наполнялась, стоять на лестнице было неудобно, и занятие это, столь заманчивое вначале, успело мне надоесть. Впрочем, и дядя к тому времени закончил свои дела, и мы отправились в обратный путь.
Яблоки лежали в корзине с горкой, восковой налёт придавал им синеватый оттенок, и от этого они казались ещё наряднее, почти игрушечными. Тогда я ещё не знал названия этого сорта. Узнал его много позже: это была Китайка c почти русским названием Долго(Dolgo), американский сорт, входивший в стандартный сортимент питомников Уральского региона районирования. Потому и встречался он в старых садах так часто, что люди на него и внимания особо не обращали.
Сорт был технический. Яблоки шли главным образом на переработку: на варенье, повидло, компоты, пастилу. Всё это получалось ярко-красным, с лёгким сливовым привкусом и приятным ароматом. Они были не из тех яблок, что запоминаются нежностью мякоти или благородством вкуса; их прелесть была в другом — в цвете, в запахе, в том, как красиво они лежали в корзине, как весело лежали в банке, как украшали зимнюю кухню.
Потом пришли девяностые. Сады в промышленной зоне Черниковки покинуло поколение садоводов, они начали зарастать, приходить в запустение. И лишь в мае старые деревья напоминали своим цветением о том, что когда-то тут были сады и был свой мир. Не слишком комфортный, со своим радостями и горестями. Трамвайную линию, шедшую до станции Загородная, закрыли и разобрали на металлолом. Всё, что казалось прочным, обыденным, почти вечным, в какой-то миг ушло быстро и безвозвратно. Сорт яблони Долго(Dolgo) теперь уже не встретишь в садах. Она осталась лишь как память - о крохотных участках среди заводов, о тесных трамваях, о корзине тёмно-красных яблок на коленях, о тех маленьких радостях, которые в детстве кажутся случайными, а потом выясняется, что именно из них и состояло счастье. И что так будет долго, долго, долго…