Лариса Александровна поправила на носу очки в дорогой оправе и замерла посреди кондитерской. Рука, сжимавшая ремешок сумки, побелела. За столиком у окна, смеясь и стряхивая сахарную пудру с лацкана светлого пальто, сидела Наташа. Рядом с ней, а не напротив, сидел мужчина. Не Борис. Мужчина был хорош собой — холеный брюнет с лёгкой сединой на висках. Он наклонился к невестке слишком близко и что-то прошептал ей на ухо. Наташа улыбнулась той самой улыбкой, которую Лариса Александровна считала исключительно заслугой своего сына.
Сердце свекрови упало в пятки, а затем бешено заколотилось в горле. Она не стала подходить. Не стала устраивать сцен. С неё хватило и того, что она увидела. Губы сами собой сложились в тонкую нитку брезгливого осуждения: «Вот она, благодарность за нашу любовь. Вертихвостка».
Борис заехал к матери поздно вечером, чтобы забрать соленья, которые она обещала передать. Он был уставший после смены, но в приподнятом настроении. У порога он чмокнул мать в щеку и по привычке потянулся к телефону, видимо, собираясь писать Наташе, что скоро будет дома.
Лариса Александровна перехватила его руку. Глаза её наполнились влагой, но голос звучал твёрдо, как натянутая струна.
— Сядь, Боря. Разговор есть. Серьёзный.
Борис удивленно поднял бровь, но послушно опустился на стул на кухне.
— Мам, что случилось? На тебе лица нет. Давление?
— Хуже, сынок. Гораздо хуже. Я сегодня Наташу твою видела.
— И? — Борис пожал плечами. — Она в городе была, собиралась в торговый центр заехать.
— В торговый центр? — Лариса Александровна горько усмехнулась. — Она заехала прямиком в объятия к другому мужику.
Борис замер. Улыбка сползла с его лица, сменившись напряжённой гримасой.
— Мам, ты чего? Ты что говоришь-то?
— То, что видела своими глазами! Вот этими, — она ткнула пальцем в очки. — В кафе «Сладкий сон». Она сидела с каким-то хлыщом, он ей в ухо дышал, а она млела, как кошка на солнце. Пальто на ней было серое? С высоким воротником?
— Да, серое… — машинально ответил Борис, чувствуя, как где-то под ложечкой начинает зарождаться холодный ком. — Но, мам, может, коллега?
— Коллега? — Лариса Александровна всплеснула руками. — Боря, я слепая, по-твоему? Я 35 лет с твоим отцом прожила душа в душу! Я видела, КАК она ему улыбалась. Такими улыбками коллегам не улыбаются. Это улыбка… женщины, у которой есть тайна. Она ему руку на рукав положила, когда он зажигалкой щёлкал. Я не слепая!
Борис вскочил со стула и пришёлся по тесной кухне. Три шага до холодильника, три обратно.
— Я не верю, — сказал он глухо. — Слышишь? Не верю.
— Боренька, родной мой! — Лариса Александровна подошла и схватила его за локоть. — Я тебе плохого не посоветую. Я жизнь прожила. Такие, как она… красивые, городские… Им всё мало. Она тебя окрутила, думала, квартира, машина, а ты у меня простой, работящий. Вот она и ищет развлечений на стороне, пока ты вкалываешь. Пока ты ей тут соленья таскаешь, как мальчик на побегушках!
— Мама! — рявкнул Борис так, что задребезжала посуда в серванте. — Прекрати! Наташа — моя жена. Она любит меня.
— Любит? — Лариса Александровна выпрямилась, обиженно поджав губы. — А меня ты, значит, уже не любишь? Мать родную во лжи готов обвинить, только бы свою куклу не огорчать? Позвони ей! Спроси, где она была сегодня в четыре часа дня! Спроси, с кем пила кофе! Пусть хоть раз в глаза тебе соврет, а ты послушай!
Борис смотрел на мать. В её глазах стояли настоящие слезы, нос покраснел, морщинки вокруг губ углубились от обиды. Она не играла. Она действительно верила в то, что говорила. И от этого становилось еще страшнее.
— Она скажет, что была одна, — прошептал Борис. — И я ей поверю, мам. Потому что я люблю её. А если ты хочешь, чтобы я сейчас начал её допрашивать, обыскивать телефон и устраивать сцены ревности из-за того, что тебе что-то привиделось в кафе… я этого делать не буду.
— Привиделось? — Лариса Александровна отшатнулась, будто он её ударил. — Боже мой, до чего доводит эта любовь слепая. Ладно. Живи как знаешь.
Она резко развернулась и, шаркая тапками, вышла из кухни в коридор, вытащила из-под вешалки тяжёлый пакет с банками и поставила его у входной двери.
— Забирай свои соленья. И иди к своей Наташе. А когда спохватишься — поздно будет. Материнское сердце — вещун. Оно беду чует.
Борис взял пакет. Ему хотелось что-то сказать — резкое, колючее, чтобы мать поняла, какую боль она ему сейчас причинила своими подозрениями. Но он лишь буркнул «Спокойной ночи» и захлопнул за собой дверь.
Он летел домой быстрее обычного. Ключ никак не попадал в замочную скважину. В прихожей пахло её духами.
Наташа вышла в коридор, кутаясь в его старую клетчатую рубашку. Мягкий свет из гостиной падал на её лицо. Она улыбнулась — спокойно, тепло, как всегда.
— Боречка, ну наконец-то. Я уже заждалась. Маме привет передал? А что лицо такое хмурое?
Борис поставил пакет с банками на пол. Он посмотрел на ее серое пальто, аккуратно висящее на плечиках.
— Ничего, — он обнял ее, уткнувшись носом в макушку, вдыхая родной запах. — Устал. И очень хочу есть. Мать снова ворчала, что мы редко приезжаем.
Наташа тихонько рассмеялась и погладила его по спине.
— Бедный. Иди мой руки, я борщ разогрела. А я сегодня встречалась с дядей Женей, представляешь? Он проездом из Питера, заскочил всего на час в то кафе с пирожными. Передавал тебе привет и дико извинялся, что не заехал домой — поезд у него. Смешной такой стал, седой весь. Говорит, у племянницы муж — кремень, держись за него.
Борис замер, не отрывая лица от ее волос. «Дядя Женя». Родной дядя Наташи, с которым она не виделась три года. Он вдруг почувствовал, как страшный холодный ком в животе тает, превращаясь в облегчение, смешанное с глухой досадой на мать.
— Обязательно ему перезвоню завтра, — хрипло сказал он, ещё крепче прижимая к себе жену. — Обязательно. А маме… маме я сам позвоню. Позже. Когда остыну.
В спальне было темно и тихо. Только где-то на тумбочке мигала лампочка уведомления на телефоне Бориса. На экране светилось новое сообщение от контакта «Мама»:
«Сынок, я всё узнала. Зовут Евгений, приехал из Питера. Я была в том кафе ещё раз, спросила у официантки. Прости меня, старую дуру. Я чуть семью твою не разрушила. Люблю вас. Мама».
Борис не прочитал его ни завтра, ни через неделю. Ему нужно было время, чтобы простить. Потому что верить матери после такого обвинения — оказалось гораздо сложнее, чем верить любимой женщине.