Двадцать лет назад она приехала в этот город первой из всей семьи. Звала – никто не поехал. Теперь у неё в прихожей стояла сумка племянника, и это было, как сказала бы мать, «кино наоборот».
Лариса Андреевна закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Спину держала ровно, по привычке.
– Проходи, – сказала она. – Ботинки – налево, на полку. Сумку – в комнату, на стул у окна. Только не на кровать.
Илья кивнул. Снял ботинки. Поставил на полку налево. Сумку понёс в комнату.
Всё сделал правильно. Её и это почему-то раздражало.
Она прошла на кухню, налила воды. Руки дрожали – чуть-чуть, в самых пальцах. Она взяла со столешницы маленькую стеклянную пилочку и провела ею по краю ногтя указательного пальца. Два раза. Положила обратно.
Восемнадцать лет. Первокурсник. Прикладная математика. Сестра позвонила в июле: «Ларис, Илюша поступил у вас, возьмёшь к себе на первое время? Съёмную мы пока не потянем». И она, конечно, сказала: да. А как иначе. Она же старшая. Она же сама всё смогла когда-то.
В дверь комнаты стукнули.
– Тёть Лар, а куда майки класть?
– Вторая полка сверху. Только сложи, пожалуйста, как я показывала. По ширине шкафа.
Пауза.
– Хорошо.
Хорошо. Ей не понравилось, как он это сказал. Спокойно. Без вопросов. Как будто соглашается не с ней, а с чем-то своим.
Она прошла в комнату. Илья стоял у шкафа. На полке лежала аккуратная стопка маек, сложенных, как она и просила. Всё правильно. Всё, как надо.
– Ну вот, – сказала она. – Молодец.
Он повернулся, посмотрел на неё снизу вверх. Лоб у него был высокий, выпуклый, волосы тёмные и жёсткие, торчали на макушке, как будто не знали, куда ложиться.
– Тётя Лариса, – сказал он на полтона ниже, чем она ждала. – Я всё нормально сделаю. Правда.
– Я знаю, – ответила она. – Просто хочу, чтобы было удобно.
– Кому? – спросил он.
Она не нашлась, что ответить.
***
Первые две недели прошли тихо. Слишком тихо, если подумать.
Илья вставал в семь. Заправлял кровать – углы подоткнуты, покрывало без складки. Завтракал тем, что она оставляла на столе. Мыл за собой тарелку. Уходил в университет. Возвращался к шести, садился за ноутбук. К девяти делал свой онлайн-урок младшему школьнику – вёл репетиторство по математике с первого курса, сам нашёл учеников ещё до приезда. В десять ложился.
Всё было правильно. Всё было идеально.
И всё это её бесило.
Бесило, потому что правильность была не её. Он не копировал её порядок. У него был свой – и он совпадал с её примерно на семьдесят процентов, а на тридцать – не совпадал, и вот эти тридцать она всё время пыталась поправить.
Например, хлеб. Он резал хлеб от себя, а не к себе. Она смотрела на это и думала: неправильно. Не опасно, не грязно, просто не так, как она привыкла. И один раз не выдержала, показала. Он посмотрел, кивнул, сказал: «Окей». На следующий день резал так же, как раньше – от себя.
Или посуду. Он ставил чашки ручкой к стене, а не к человеку. Мелочь. Смешно даже. Но она разворачивала их каждое утро, когда находила.
На четвёртый день она поймала себя на том, что разворачивает чашку, пока он сидит рядом, за тем же столом. Он увидел. Ничего не сказал. Но когда она вышла из кухни, оглянулась в проёме – чашка уже стояла ручкой к стене.
Она тогда вернулась и сказала:
– Ил, ты нарочно?
– Нет, – сказал он, глядя в ноутбук. – Мне просто так удобно.
– Но это не имеет смысла.
– А разворачивать их тебе – имеет?
Она открыла рот. И закрыла. И ушла в комнату.
В комнате позвонила сестра. Видеосвязь, конечно. Сестра всегда звонила так, чтобы видеть лицо – наследственное, у матери то же самое.
– Ларис, ну как он у тебя?
– Нормально, – сказала Лариса.
– «Нормально» в твоём переводе это как?
– В моём переводе – это нормально.
– Ларис. Ты помнишь, ты мне сестра? Я его восемнадцать лет ращу. Я знаю, что «нормально» может означать что угодно.
Лариса помолчала. Посмотрела в окно. Снаружи шёл мелкий дождь.
– Он не жалуется?
– Он вообще ни на что не жалуется, Ларис. Он никогда не жаловался. Даже в три года, когда упал с качелей и разбил губу. Сам встал, сам пошёл. Меня это, знаешь, иногда пугало больше, чем если бы орал.
– Интересно.
– Что?
– Я вот сейчас подумала. Я в детстве тоже не жаловалась.
Сестра помолчала.
– Ларис. Слушай. Он на тебя похож. Сильнее, чем на меня. Это я тебе говорю, потому что вижу со стороны.
– В чём похож?
– Во всём. В молчаливости. В том, что делает как надо, но по-своему. В том, что ничего не просит. Вы с ним как две копии.
Лариса ничего не ответила.
– Ты его не ломай, – сказала сестра. – Он упрямый. И ты упрямая. Столкнётесь – один из вас уйдёт.
– Не ломаю.
– Ларис.
– Не ломаю.
Сестра вздохнула.
– Ладно. Целую.
Связь оборвалась.
Лариса сидела на кровати и смотрела на чёрный экран телефона. Две копии. Копия её самой. В её квартире. Под её правилами.
«Один из вас уйдёт.»
– Ил, – сказала она в понедельник вечером, – ты уроки свои когда делаешь?
– Лекции перечитываю утром. В метро. А задания – после ужина.
– А в метро удобно?
– Нормально.
– Может, лучше дома?
– Мне в метро нормально.
Она поправила вазу на столе. Ваза стояла прямо, но ей показалось, что криво.
– Просто, понимаешь, – сказала она, – в метро ведь не сосредоточишься.
– Я сосредотачиваюсь, – ответил он.
– Ты пробовал дома?
– Тёть Лар, – сказал он и поднял на неё глаза, – я пятнадцать лет пробовал дома. Я знаю, как мне удобнее.
Пятнадцать лет. Ему восемнадцать.
Она не ответила. Села за стол напротив него. Взяла с подоконника пилочку. Провела два раза. Отложила.
– Хорошо, – сказала она. – Делай, как тебе удобнее.
Он кивнул и вернулся к ноутбуку.
Она ушла на кухню. Сварила себе кофе, хотя был вечер. Стояла у окна, смотрела во двор. Двор был как всегда. Пятый подъезд, детская площадка, две берёзы.
«Он справится», – сказала она себе.
«Он уже справляется», – ответил внутренний голос.
Этот ответ ей не понравился больше всего.
***
На площадке жил сосед. Звали его Виктор Павлович, фамилии она, если честно, за пятнадцать лет не запомнила. Он въехал в квартиру напротив в две тысячи девятом, когда она только-только начала собирать деньги на свою.
Он был тихий. Ходил бесшумно – одна нога у него как-то особенно мягко ложилась на пол, будто он боялся кого-то разбудить. Работал из дома. К нему иногда приходили люди с большими бумажными пакетами – приносили старые радиоприёмники, проигрыватели, магнитолы. Через неделю-две он отдавал их уже в пакетах поменьше, починенные.
Они здоровались. Пятнадцать лет. «Здрасьте» утром, «здрасьте» вечером. Один раз он помог ей занести наверх коробку с плиткой для ванной – сказал «давайте помогу», занёс, ушёл. Она его тогда поблагодарила, он кивнул. На этом их отношения, собственно, и строились.
И вот в среду, на третьей неделе после приезда Ильи, она вышла за почтой и столкнулась с ними на лестничной площадке.
Виктор Павлович стоял у своей двери с ключами в руке. Илья – рядом, у её двери, с рюкзаком за плечом. И они разговаривали.
– …ну, если хочешь, – говорил Виктор, – я могу посмотреть. Только я в этих современных не особо. А старый – да, старый починю.
– У тёти был, – отвечал Илья. – Вроде стоит у неё где-то в кладовке, пылится. Спросить, может, отдаст?
– Спроси. Если нет – не страшно.
Они увидели её одновременно. Оба замолчали.
– Здрасьте, – сказал Виктор Павлович.
– Здрасьте, – сказала она.
Илья посмотрел на неё.
– Тёть Лар, у тебя в кладовке, вроде, приёмник старый. Такой, с деревянной передней панелью.
– Ну, был когда-то, – сказала она. – Он не работает.
– Виктор Павлович починить может.
– Зачем?
Виктор Павлович смотрел на свои ключи. Илья – на неё. Она – на них обоих.
– Ну, – сказал Илья, – мне интересно.
Тебе интересно. Мне интересно. Три слова, и она вдруг почувствовала, что тут чего-то не знает. Что-то между ними уже установилось – не важное, не глубокое, просто вот этот лёгкий обмен, когда один спрашивает, а другой отвечает. Без расспросов зачем и почему.
– Посмотрю, – сказала она. – Если найду – дам.
– Спасибо, – сказал Илья.
– Спасибо, – сказал Виктор Павлович.
Она открыла дверь и вошла в квартиру. Закрыла за собой. Подошла к окну и посмотрела вниз, хотя во дворе ничего не происходило.
Пятнадцать лет она с этим человеком здоровалась. Её племянник здесь три недели – и уже что-то.
***
Через два дня она возвращалась домой позже обычного. Лифт был занят, она пошла пешком, с пятого на десятый. Между седьмым и восьмым услышала голоса – Ильин и ещё чей-то, мужской. Они говорили негромко, но в лестничном колодце панельки звуки разносились сверху.
Она остановилась.
Инстинктивно. Не из желания подслушать – просто чтобы не мешать. Потом поняла, что стоит уже минуту.
– …мне не сложно, я привык, – говорил Илья. – Дома у нас мать тоже… ну, в общем, похоже. Она не плохая. Просто тревожная.
– Угу, – сказал Виктор Павлович.
– И тётя тоже, видимо, из-за этого.
– Из-за чего?
– Ну, одна живёт. Двадцать лет одна. Если всё делать самой, начинаешь всё делать ПО-СВОЕМУ. А потом появляется кто-то, кто делает чуть иначе, и ты думаешь: «Ну как же так.»
Пауза.
– Ты, парень, не по возрасту смотришь, – сказал Виктор Павлович.
– Я матем, – ответил Илья, и было слышно, что он улыбается. – У меня всё по формулам.
– И как формула тут?
– Ну. Одинокий человек плюс помощь = раздражение. Потому что помощь – это вмешательство. А любой, кто помогает, невольно нарушает чей-то порядок.
– Даже сам этот одинокий человек?
– Тем более.
Они помолчали.
– Ты потерпи, – сказал Виктор Павлович. – Она нормальная. Просто ей надо привыкнуть, что рядом кто-то.
– Я терплю, – сказал Илья. – И знаете что? Она тоже терпит. Мы оба терпим, просто каждый думает, что терпит один.
Лариса стояла на лестнице и смотрела на ступеньку под ногой. На ступеньке был маленький светлый след от чьего-то зонта.
Она подождала ещё несколько минут – слушала, как хлопнула дверь, как на площадке стало тихо. Потом поднялась к себе.
***
В субботу она взялась за кладовку.
Это было нужно. Ильины вещи стояли пока в его комнате на стуле, часть так и не распакована. В кладовке у неё с годами скопилось всякое – коробки из-под обуви, старые сумки, чайный сервиз от бабушки, которым никто никогда не пользовался. Пора было разобрать.
Она достала всё. Разложила на полу в прихожей. Села на пол сама, в джинсах, прямо на ковёр. Спину держала ровно, это у неё получалось автоматически.
Коробки она сортировала по принципу «выбросить / оставить». Большинство – выбросить. Старые журналы, какие-то квитанции, чеки десятилетней давности, несколько никому не нужных подарков.
Внизу, под всем этим, стояла картонная коробка из-под обуви. Советская, коричневая, с полустёртой картинкой. На крышке было написано маминым почерком:
«Лариске – её же.»
Она смотрела на надпись и не помнила, когда видела её в последний раз.
Потом вспомнила. Две тысячи шестнадцатый год. Она переезжала сюда, в свою купленную квартиру. Мать тогда приехала на неделю помочь. Привезла из дома в сумке эту коробку, сказала: «На, забирай, у меня лежит, места занимает». Лариса, не открывая, поставила её в кладовку и забыла.
Восемь лет.
Она открыла.
Внутри были письма. Листки в клетку, вырванные из тетрадей. Конверты – один, второй, третий, штук двадцать. На конвертах её почерком: «Мама, папа. Подмосковье. Улица Советская, дом семь». На марках – две тысячи четвёртый, пятый, шестой. Синие чернила, шариковая ручка.
Её письма домой.
Первый год в городе. Второй. Третий.
Она взяла верхний конверт – самый потрёпанный. Вынула листок. Развернула.
«Мам, пап, привет. Добралась. Устроилась в общагу при заводе, койку дали в комнате на троих…»
Это был её почерк. Двадцати восьми лет. Тех лет, когда она ещё писала от руки, потому что в общаге компьютера не было, а интернет-кафе денег стоили.
Она читала. Про работу, про первую зарплату – двенадцать тысяч, про соседку по койке, которую звали Галя, про то, что в городе страшно и круто одновременно, и что «вы не переживайте, я тут».
Вспомнила койку. Верхнюю. Она лежала у окна, Галя снизу. Зимой от рамы дуло, Лариса ложилась в свитере. Галя тогда говорила ей: «Ларк, ну ты приехала бы хоть к маме на выходные, отдохнула бы.» Лариса отвечала: «Если я поеду – я могу не вернуться. Мне нельзя туда ездить первый год.» Галя не понимала. Поила её чаем с гвоздикой.
Вспомнила, как первая начальница – крупная женщина в бирюзовом пиджаке, с голосом на весь кабинет – сказала ей на второй неделе: «Девочка, тебе в этот город не надо. Ты тихая. Тут тихим – смерть.» Лариса кивнула. Домой пошла пешком, чтоб не тратиться на маршрутку. Шла час сорок. И думала: «Ничего. Я не тихая. Я просто не кричу.»
Тогда у неё был один принцип. Один. Не слушать.
Последний абзац в письме был подчёркнут. Дважды. Она сама, тогда, зачем-то выделила его – для родителей, наверное, чтобы точно прочитали:
«И вот что я вам скажу. Здесь всё чужое, но я справлюсь. Мне уже многие пытаются говорить, как надо. Не слушайте их про меня и не верьте. Главное – не слушать тех, кто говорит, как надо. Они все говорят одинаково, а жить мне. Целую. Ларка.»
Она сидела на полу в прихожей и смотрела на эту строчку.
«Не слушать тех, кто говорит, как надо.»
Она сама это написала.
Она сама – двадцать восемь лет назад – выводила эти слова своим родителям. Маме, которая будила в семь. Отцу, который говорил, что в городе девке делать нечего. Двоюродной тёте, которая звонила и советовала «выйти замуж, пока молодая».
Она писала им: не слушайте. Не слушайте ни тех, кто хочет её вернуть, ни саму её, если она засомневается. Потому что живёт она. Не они.
И вот теперь.
Теперь она же. Сама.
Говорит Илье, как надо.
***
Она сидела на полу минут двадцать. Может, больше.
Потом встала. Спина затекла. Она прошла в ванную, умылась холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало.
За сорок пять. Волосы – тёмные, с одной светлой прядью у правого виска, которую она не закрашивала. Лицо как лицо. Ничего особенного. Только подбородок она держала чуть выше, чем нужно. Она это знала. Все эти годы знала.
«Ты как мама, только громче», – сказал Илья на десятый день. Мимоходом, за ужином, когда она в третий раз напомнила ему не оставлять чашку на краю стола.
Она тогда отмахнулась. Сказала: «Ну извини.»
А сейчас вспомнила снова – и поняла, что он на самом деле был прав. И ещё: её собственная мать, та самая, которой Лариса писала «не слушай», – мать в сестриной версии была мягче. Не громче. Громче была Лариса.
Это было неприятно понять. По-настоящему неприятно.
Потому что все двадцать лет она носила в голове образ – «я не такая, как мать, я свободнее, я независимее». А оказалось, она не свободнее. Она та же, только без сдерживающих: у матери был отец, были соседи, был двор, где «что люди скажут». У Ларисы никого. И никто её не держал за руку, не говорил «Ларис, ну хватит, парень уже понял». Некому было ей сказать это двадцать лет. Вот и накопилось.
«Громче», – подумала она. – «Ладно. Хорошо, что хоть не тише.»
Она вернулась в прихожую. Подняла коробку, поставила на комод в гостиной. Не стала закрывать. Вынула то самое письмо и унесла с собой. Положила на кухонный стол, отдельно от всего.
Илья пришёл в восемь. Снял куртку, кроссовки, поставил налево. Прошёл на кухню, включил чайник.
– Тёть Лар, – сказал он из кухни, – я ужинать буду. Тебе налить?
– Налей, – ответила она.
Он налил два стакана чая. Поставил перед ней. Сел напротив. Посмотрел на стол.
– Это что?
– Письмо, – сказала она. – Моё. Из две тысячи четвёртого. Родителям.
Он нахмурился. Поднял взгляд.
– Ты его только нашла?
– Нашла. В кладовке.
– И зачем оно мне?
– Почитай, если хочешь.
Он посмотрел на неё с недоверием. Взял листок. Начал читать. Лицо у него не менялось. Только к концу он замер на пару секунд – на той самой строчке.
Положил листок на стол. Поднял глаза.
– Это ты писала?
– Я.
– В двадцать восемь?
– В двадцать восемь.
– Там подчёркнуто.
– Я знаю.
Он помолчал. Потом сказал:
– И что?
Она усмехнулась. Первый раз за вечер.
– И то, – сказала она, – что я, кажется, двадцать лет потратила на то, чтобы стать тем самым человеком, которого просила тогда не слушать.
Илья смотрел на неё. Голос у него был, как всегда, тише, чем ожидаешь.
– Тёть Лар, – сказал он. – Ты правда так думаешь?
– Правда, – сказала она. – Только я это поняла сегодня.
Он ещё раз посмотрел на письмо. Потом на неё.
– Ты меня подкалываешь?
– Нет.
– Не извиняешься?
– Не извиняюсь. Мне двадцать лет объяснять, а нам с тобой ещё семестр жить.
Он фыркнул. Коротко, но искренне – это был первый смешок за три недели.
– Договорились, – сказал он.
***
Приёмник она нашла на следующий день. Деревянная передняя панель, шкала с названиями городов, которых уже и нет на тех частотах. Остался с её первой работы – той самой, где начальница в бирюзовом пиджаке пророчила ей смерть среди тихих. Приёмник списали, Лариса забрала.
Отнесла Виктору Павловичу. Он открыл дверь, посмотрел сначала на неё, потом на приёмник.
– О, – сказал он. – Красивый. «Селга», по-моему. Неделя.
– Не горит, – сказала она.
– Всё равно неделя. Мне ж удовольствие тоже.
– Удовольствие?
Он взглянул на неё и чуть усмехнулся. Глаза светлые. Подушечки пальцев блестят – от наждачки, наверное.
– Я ж их не ради денег чиню, Лариса Андреевна, – сказал он. – У меня работа другая. А это – так, чтоб руки были заняты, а голова – свободна.
Она кивнула. Хотела сказать ещё что-то, но не сказала. Развернулась, пошла к своей двери.
– Лариса Андреевна, – окликнул он.
– Да?
– Племянник у вас хороший.
Она остановилась.
– Знаю, – ответила.
– Не давите, – сказал Виктор Павлович. – Он сам.
Она посмотрела на него. Он – на неё. Обычно. Как сосед на соседа. Никакого особого тона.
– Хорошо, – сказала она.
И вошла к себе.
***
Через неделю приёмник работал. Виктор Павлович принёс его сам – позвонил в дверь, протянул. Илья поставил на кухонный подоконник.
В субботу вечером они сидели втроём. Лариса, Илья, Виктор Павлович. Пили чай, Лариса достала варенье из черноплодки, которое мать привозила в августе. Приёмник играл какую-то старую передачу – то ли про Высоцкого, то ли про Окуджаву, Лариса толком не слушала.
Виктор рассказывал Илье, как в девяностые собирал усилители из чего попало. Илья смеялся. Он вообще, оказывается, это умел – Лариса только теперь поняла. За всё это время он у неё в квартире ни разу так не смеялся.
В какой-то момент Виктор повернулся к ней:
– Лариса Андреевна, а вы сами откуда? Я пятнадцать лет не спрашивал.
– Из Подмосковья, – сказала она. – Посёлок под Коломной.
– А сюда когда?
– В две тысячи четвёртом.
– И с тех пор ни разу домой надолго?
– На похороны отца в девятнадцатом. Неделю.
Он кивнул. Не стал расспрашивать дальше. Налил себе чая.
– А вы? – спросила она в ответ. Первый раз за пятнадцать лет она задавала ему вопрос.
– Я с Урала, – сказал он. – Нижний Тагил. Сюда в две тысячи девятом приехал, после того как с женой разошлись. Тут сестра жила, помогла с квартирой.
– Сестра здесь?
– Уехала обратно, как я устроился. Ей тут не понравилось.
– А вам?
Он пожал плечами.
– Мне уже всё равно, где, – сказал он. – Главное, чтоб руки что-то делали.
Она смотрела на него. Подумала: вот человек, который пятнадцать лет живёт напротив. Один. Не громче мамы. Не тише мамы. Просто так, как ему. И я пятнадцать лет не знала, что он с Урала.
– А у вас как получилось? – спросил Виктор. – Хорошо устроились?
– Хорошо, – сказала она. – Главный экономист. Отдел. Квартира.
– И?
– И что?
– Ну, я спросил «хорошо ли устроились». Вы ответили должностями. Это не то же самое.
Она посмотрела на свои руки. Пальцы лежали спокойно на скатерти, не дёргались.
– Я подумаю, – сказала она.
Виктор улыбнулся первый раз за весь вечер.
– Подумайте, – сказал он. – У меня, когда я приёмник разбираю, тоже не сразу получается. Иногда неделю смотришь – не видишь, где проблема. А потом раз – и видно.
Она кивнула.
Потом Виктор опять повернулся к Илье, они заговорили про какое-то старое радио, про частоты. Лариса смотрела на них и молчала. Не как раньше молчала – не контролирующе. Просто слушала.
На подоконнике лежала её стеклянная пилочка. С самого утра. Она её не брала. Руки были спокойные.
Наконец Виктор Павлович посмотрел на часы и сказал:
– Ну, мне пора. Спасибо за чай.
– Спасибо вам, – сказал Илья.
Виктор вышел. Лариса с Ильёй остались вдвоём.
Илья помолчал. Потом сказал:
– Тёть Лар.
– М?
– Ты мне письмо тогда показала. А зачем?
Она подумала.
– Чтобы ты знал, – сказала она, – что я не всегда была такой. И чтобы сама помнила.
– А как надо-то? – спросил он.
Она посмотрела на него. Улыбнулась – устало, но по-настоящему.
– А как надо – никто не знает, Илюш, – сказала она. – Я вот двадцать лет думала, что знаю. И ошибалась.
Он кивнул. Не стал спорить и не стал соглашаться. Просто взял свою чашку и пошёл с ней к раковине.
Лариса посмотрела в окно. Во дворе было темно, в пятом подъезде горело два окна на разных этажах. Берёзы качались от ветра.
Она подумала: двадцать лет назад она написала матери и отцу «не слушайте тех, кто говорит, как надо». Они послушались. Не поехали за ней. Не заставили её вернуться. Не переделали её по-своему.
А она – послушалась их самих? Или себя тогдашнюю?
Получается, что никого. Ни их, ни себя.
Она стала тем, кем стала – сама. И это было и хорошо, и плохо. Хорошо – потому что справилась. Плохо – потому что вместе с собой перекроила всех вокруг, как только кто-то подошёл близко.
И вот, впервые за двадцать лет, рядом был человек, которого она не успела перекроить. Потому что вовремя нашла коробку.
Она взяла письмо – то самое, которое всё ещё лежало с краю. Сложила его аккуратно, по старым сгибам. Вложила обратно в конверт. Встала.
Положила не в коробку. На полку рядом с телефоном. Чтобы было видно.
– Тёть Лар, – сказал Илья от раковины. – У тебя, кстати, завтра что-нибудь срочное есть?
– Нет, – сказала она. – А что?
– Пошли гулять. Я новый район ещё не знаю. Покажешь?
Она подумала. Не сразу ответила.
– Покажу, – сказала. – Только сам веди, куда хочешь. Я – рядом.
Он обернулся и посмотрел на неё через плечо. Чуть прищурился. Потом улыбнулся.
– Договорились, – сказал он.
На кухонном подоконнике играл приёмник. Стеклянная пилочка лежала рядом. Её никто не брал.