Я резала лук и чувствовала, как пальцы пахнут жареным, а щиплет глаза – не от слёз. Сегодня ровно двадцать пять лет, как мы расписались. Олег любит, чтобы всё было как у людей: скатерть, салфетки, горячее ровно в шесть. Я поправила край скатерти, разложила вилки – блестящие, из серванта, которые достаём только для гостей.
На кухне пахло пирогами с капустой. Я вспомнила, как пекла их на первый юбилей – три года назад. Тогда мы сидели вдвоём, Олег подарил цветы и долго смотрел на меня. «Ты у меня самая красивая», – сказал. А через месяц я нашла в его телефоне переписку.
Три года. Три года тайных встреч, поездок «на работу», командировок, которых не было. Я тогда не устроила скандал. Просто сфотографировала экран, распечатала снимки в ларьке у метро и положила в старую сумочку из тёмной кожи. Сумочка лежит в спальне на стуле, я вижу её, когда прохожу мимо с тарелками.
Гости начали собираться к четырём. Свекровь принесла свой оливье, золовка – торт. Олег открыл шампанское, шумно выдохнул и сказал: «Ну что, моя хорошая, давай за нас». Я улыбнулась, подняла бокал, но не выпила – пригубила.
«Я так рада, что мы все вместе», – сказала я гостям. И подумала: а ведь правда рада. Рада, что сейчас не нужно ничего решать. Просто резать хлеб, подкладывать салат, слушать, как свекровь жалуется на давление. Внутри меня всё сжалось в тугую пружину, но лицо оставалось спокойным.
В шесть подали горячее. Олег встал, постучал вилкой по бокалу.
– Хочу сказать, – начал он. – Ира, ты у меня... – он запнулся, посмотрел в сторону, на торт. – Ты у меня молодец. Спасибо за эти годы.
Я кивнула. Молодец. Не «люблю», не «ты мой свет», а «молодец». Как сотруднице на планерке.
И вдруг меня накрыло. Я представила, как достаю фотографии, швыряю их на стол. Свекровь ахает, золовка прячет глаза, Олег бледнеет и начинает оправдываться. Гости замирают с вилками в руках. А потом тишина. И скандал. И слёзы. И он кричит: «Ты всё придумала». А я остаюсь одна в этой кухне, но уже без сумочки, без улик, без иллюзий.
Зачем? Зачем мне это? Чтобы доказать, какая я несчастная? Чтобы он наконец признал, что виноват? Он не признает. Он скажет, что это старые фото, монтаж, ошибка. Или расплачется, и мне станет его жалко. А через месяц всё повторится.
Я смотрела на гостей – они жевали, смеялись, пили. Двенадцать человек. Никто не знал, что в спальне, на стуле, лежат доказательства. И никто не узнает. Не сегодня. Потому что я не хочу быть жертвой в их глазах. Не хочу, чтобы они шептали за спиной: «Бедная Ира, как она терпела». Я лучше сама решу. Без зрителей.
– Ира, а где твоя сумочка? – спросила золовка. – Такая красивая, тёмная. Я видела у тебя в спальне.
– Старая уже, – ответила я. – Лежит без дела.
После десерта я убрала со стола, выключила свет на кухне и присела на табурет. На улице начинал моросить дождь. Я слышала, как гости прощаются в прихожей, как Олег провожает свекровь до лифта.
Я достала телефон. В нём были те же фото, что и в сумочке. Три года. Я пролистала их – привычно, без боли. И вдруг нажала «удалить все».
Олег вернулся, встал в дверях кухни.
– Устала? – спросил он.
– Немного.
– Пойдём спать, – сказал он.
Я посмотрела на него. На лысеющую голову, на очки в тонкой оправе, на руки, которые когда-то держали меня, а теперь держат телефон с чужим номером.
– Иди, я догоню, – сказала я.
Он ушёл. Я подошла к спальне, открыла сумочку, достала стопку глянцевых фотографий. Посмотрела на них в последний раз. Потом разорвала пополам, потом ещё раз. Обрывки ссыпались в мусорное ведро, смешались с очистками картошки.
Я вымыла руки, поправила волосы и легла рядом с ним. Он уже посапывал.
– Спокойной ночи, – сказала я. Себе.