Я вошёл в квартиру и услышал, как в спальне скрипнула кровать. Не так, как когда она одна ворочается. По-другому. Ритмично.
Я поставил сумку с инструментами на пол. Аккуратно, без стука. Снял ботинки. Прошёл в коридор. Дверь в спальню была прикрыта неплотно. Я толкнул её носком.
Она лежала на нашей кровати. Под мужиком. Он старался, пыхтел, уткнувшись лицом ей в шею. Она смотрела в потолок. Увидела меня. Глаза расширились. Рот открылся.
Я стоял и смотрел. Секунду. Две. Мужик продолжал двигаться, не замечая.
Потом я кашлянул.
Он замер. Медленно, как в кино, повернул голову. Увидел меня. Лицо его побелело, потом покраснело. Он скатился с неё, как мешок с картошкой, схватил одеяло, прикрылся.
— Ты… это… мужик, давай спокойно… — забормотал он.
Я не смотрел на него. Я смотрел на неё. Она натягивала простыню до подбородка, дрожала, молчала.
Я перевёл взгляд на мужика.
— Одевайся.
Он засуетился, начал натягивать трусы, запутался, упал с кровати. Я стоял и ждал. Не бил. Не орал. Просто ждал. Это страшнее. Он это понял.
Оделся за минуту. Рубашку застегнул криво, через одну пуговицу. Носки в руки сгрёб.
— Пошёл вон.
Он бочком, прижимаясь к стене, протиснулся мимо меня. В прихожей запнулся о мою сумку с инструментами, чуть не упал. Хлопнула входная дверь.
Мы остались вдвоём.
---
Она сидела на кровати, закутавшись в простыню. Волосы растрёпаны, помада размазана. Чужая. Грязная. Не моя.
— Витя, я…
— Молчи.
Я сел на стул у окна. Достал сигареты из кармана куртки. Закурил. Она терпеть не может дым в квартире. Сейчас мне было плевать.
— Кто он.
— Вадим. С работы. Я не хотела, чтобы ты узнал так. Я собиралась сказать. Честно.
— Когда? После второго захода?
Она замолчала. Я курил и смотрел на неё. На родинку над ключицей, которую целовал семнадцать лет. На руки, которые гладили меня по спине, когда я болел. На губы, которые врали каждый день последние полгода.
— Сколько это длится?
— Три месяца.
Я кивнул. Три месяца. Девяносто дней. Девяносто раз она могла остановиться. Не остановилась.
— Вещи соберёшь сама. Сегодня. При мне. И уедешь.
— Витя, давай поговорим. Я всё объясню.
— Ты уже всё объяснила. Своими ногами на моей кровати. Своим Вадимом на моей жене. Объяснять больше нечего.
Я встал. Прошёл в прихожую. Достал из-под раковины мусорные пакеты. Вернулся, бросил ей на кровать.
— Складывай.
---
Она плакала. Сначала тихо, потом в голос. Я стоял у окна и смотрел во двор. Вадим садился в чёрный «Тигуан» с тремя семёрками. Я запомнил номер. Машинально. На всякий случай.
Она собирала вещи два часа. Медленно, как будто ждала, что я передумаю. Я не передумал. Я молчал. Стоял и курил одну за одной. В квартире провоняло дымом. Плевать.
В дверь позвонили. Я открыл. На пороге стояла соседка, баба Зина с первого этажа.
— Вить, у вас вода на пол в туалете льётся? А то у меня потолок мокрый.
— Нет, баб Зин. У нас всё сухо.
— А чё куревом так тянет? Пожар, что ли?
— Нет. Просто курю.
Она посмотрела на меня, на мусорные пакеты в коридоре, на заплаканную Лену, которая вышла из спальни с охапкой одежды. Всё поняла. Перекрестилась и ушла вниз по лестнице. Завтра весь дом будет знать. Плевать.
---
Она вышла в десять вечера. С двумя чемоданами и сумкой через плечо. Встала в дверях, обернулась.
— Я люблю тебя, Вить. Это была ошибка. Я всё исправлю.
— Ошибка — это когда газ не выключила. А трахаться три месяца с Вадимом — это выбор. Ты сделала свой. Я делаю свой. Всё.
Я закрыл дверь. Задвинул защёлку. Ту самую, которую она всегда просила задвигать на ночь. Привычка.
В квартире стало тихо. Я прошёл в спальню. Снял постельное бельё. Всё. Подушки, одеяло, простыни. Скомкал, запихнул в мусорный мешок. Вынес на лестничную клетку. Потом вернулся, открыл окна настежь. Холодный ноябрьский воздух пошёл внутрь, выдувая её запах, его запах, запах предательства.
Я сел на голый матрас. Посидел. Потом лёг. Смотрел в потолок. Трещина от угла к люстре. Я её сто лет обещал заделать. Теперь уже точно не заделаю.
---
Утром я поехал в магазин. Купил новое постельное бельё. Самое дешёвое, серое. Не хотел выбирать. Взял первое попавшееся. Приехал домой, застелил. Кровать стала чужой. Незнакомой. Как в гостинице.
Потом поехал на работу. Отработал смену. Вернулся. Разогрел вчерашние макароны. Поел. Сел перед телевизором. Футбол. Наши проигрывали. Я смотрел и не видел.
В дверь позвонили. Я открыл. На пороге стоял Егор. Сын. Тринадцать лет. С рюкзаком.
— Пап, я у тебя поживу. У мамы Вадим. Я его видеть не могу.
Я посторонился. Он вошёл. Бросил рюкзак в прихожей. Прошёл на кухню, открыл холодильник, достал сосиску, откусил. Стоял и жевал, глядя в окно.
— Ты как? — спросил я.
— Нормально. А ты?
— Нормально.
Мы врали оба. Но это было не важно. Важно, что он пришёл ко мне. Не к ней. Ко мне.
Я подошёл, встал рядом. Положил руку ему на плечо. Он не сбросил. Мы стояли и смотрели во двор. Там дворник сгребал листву. Обычная жизнь шла своим чередом.
— Справимся, — сказал я.
— Конечно, — сказал он.
И я ему поверил.
---
Прошло два месяца. Лена пыталась вернуться. Звонила, писала, караулила у подъезда. Я не отвечал. Не выходил. Один раз она поймала меня у машины. Подошла, взяла за рукав.
— Вить, я всё бросила. Я ушла от него. Давай начнём сначала.
Я посмотрел на неё. На родинку над ключицей. На руки, которые гладили другого. На глаза, которые врали девяносто дней.
— Лен. Я не могу. Не потому, что злюсь. Я не злюсь уже. Просто я больше не вижу в тебе свою жену. Ты стала чужим человеком. Я не сплю с чужими.
Она заплакала. Я сел в машину и уехал. В зеркало заднего вида видел, как она стоит посреди двора, маленькая, одинокая. Мне не было её жалко. Мне вообще ничего не было. И это было самое страшное.
---
Сейчас мы живём с Егором вдвоём. Я работаю, он учится. Иногда по выходным ездим на рыбалку. Молчим. Нам хорошо вдвоём. Он вырос за эти два месяца. Стал жёстче. Я тоже.
Вчера он спросил:
— Пап, а ты другую женщину найдёшь?
Я задумался. Другая женщина. После семнадцати лет. После того, как твоя родная баба трахалась с Вадимом на твоей кровати. После того, как ты снимал постельное бельё и выносил его на помойку, как покойника.
— Не знаю, сын. Может, когда-нибудь. Сейчас не хочу.
Он кивнул. Понимает. Он у меня умный.
Мы сидели на кухне. Ели пельмени из пачки. Молчали. За окном падал снег. Первый в этом году. Я смотрел на снег и думал, что жизнь продолжается. Не такая, как я планировал. Но моя. Только моя. И Егора.
И это уже немало.