Продолжение. часть 4.
Повествование от лица капитана 1 ранга Громова Ю.А.
(публикуется впервые)
...Тогда, в самом начале шестидесятых, мы ещё не знали, что этот переход войдёт в учебники. Две «эски» — проекта Щ-611, наши красавицы, в составе экспедиции — вышли из Полярного. Я тогда был молодым, зелёным, но уже помощником командира.
Качка... Господи, что это была за качка! Балтика только казалась спокойной бабушкой. Как вышли в море, так сразу поняли: железо железом, а внутренности человеческие — субстанция нежная.
На «Калинине» первые четверо суток был настоящий ад. Людей укачало «в доску». Я заходил к ним на связь по УКВ — в ответ только стоны и матерки сквозь зубы. Наш экипаж держался чуть лучше, но тоже хватало. Сам я крепился, но помню, как стоял на мостике в Ла-Манше, когда нас накрыл тот шторм. Волна шла косым дождём, рубку заливало по самый штурвал. Командир орал: «Громов, держи курс!», а я видел, как мачта уходит в небо, потом в бездну... Двадцать градусов, тридцать...
А потом привыкли. Организм — странная штука. На пятые-шестые сутки люди как-то встряхнулись. Желудки успокоились, глаза перестали вращаться отдельно от головы. Даже умудрились нормально пообедать щами из концентрата — для нас это был праздник.
Но был один мичман, царство ему небесное (или вечная вахта), который обслуживал клапана систем погружения в центральном посту. Так он не смог привыкнуть вообще. Как начинало качать, он белел, как лист пергамента, и переходил на подводный режим... в прямом смысле. Он физически переставал выходить наверх. Жил в отсеках, ел там же, спал под пультом. В надводное положение вылезать отказывался наотрез. Мы шутили, что он эволюционировал в чисто подводное существо. Командир ругался, но мичману было все равно: «Товарищ капитан второго ранга, разрешите не всплывать? Там шатает».
Самое жуткое случилось, когда у одного из механиков прихватило аппендицит. Врач на нашем корабле был толковый, но резать в такую болтанку — самоубийство. Скальпель ходит ходуном, рука дергается. И тут старпом (я тогда ещё был просто помощником) предлагает гениальную вещь: «Погружаемся на перескопную глубину, на 40 метров. Там, под слоем воды, даже если наверху шторм — тишина».
Мы легли на грунт? Нет, просто зафиксировали глубину. В океане на сорока метрах качки практически не ощущается. Лодка висит спокойно, как в бетоне. Хирург из нашего доктора был, скажем прямо, божественный, но опытный. Разрезал, удалил, зашил. Полтора часа ада для пациента, но он выжил. Всплыли — шторм как раз стих. С тех пор я знаю точно: лучшее лекарство от качки — это толща воды над головой.
Ближе к экватору пошла совсем другая жизнь. Тропики. Жара. Мы ловили летучих рыбок. Они влетали прямо на палубу, когда мы всплывали под вечер. Красивые, как бабочки, только мокрые и пахнут селедкой. Мы их сушили на вентиляционных решетках, а потом офицеры делали из плавников сувениры — кидали в эпоксидку или просто на картон. У меня до сих пор где-то лежит такая. Крылья прозрачные, перламутровые.
Прошли Мадагаскар. Шли на Австралию, точнее, огибали её, держа курс на родную Камчатку. Стоял на мостике. Ночь? Нет, был вечер. Жара спала, бриз приятный. Вдруг вижу — горизонт чернеет. Не ночь, нет. Это такая черная стена, идущая от воды к небу. Не туча — стена.
Я сначала подумал: берег? Но откуда здесь берегу? Потом понял: тропический ливень, причем с ураганным ветром. «Аврал! Все вниз!» — успел крикнуть, но не успел даже пригнуться.
Как ударило! Вода была не вертикальная, а горизонтальная. Словно кто-то из гигантского брандспойта ударил мне в лицо. Снесло фуражку. Ладно. Снесло очки — вот это беда. Я без них как крот. Часы командирские, «Полет», слетели с мостика — туда же, в океан. Все планшеты, которые лежали на ограждении мостика, улетели за борт. Я едва успел вцепиться в поручни, чтобы меня самого не смыло за борт.
Что делает подводник в такой ситуации? Он не паникует. Я проорал в переговорную трубу на центральный: «Записать в вахтенный журнал! Время... такое-то. Тропический дождь, ураган. Смыло за борт часы, очки Громова и карты обстановки».
И тут... Наверное, сказалась усталость 120-х суток похода. Я вдруг расслабился. Вода была теплой, как парное молоко. Меня всего пропитало соленой коркой за эти месяцы — душ на лодке роскошь, обтирания только. А тут... пресный тропический ливень мощностью в сто ведер в секунду.
Я одним движением, не отпуская поручней, скинул с себя китель, тельняшку, ботинки , и остался в чем мать родила. И просто стоял под этим потопом, открыв рот, как дурак. Мылся! По-настоящему! Волосы, лицо, соль из складок кожи — всё смывало к чертовой матери. Командир потом сверху, из рубки, орал матом: «Громов, ты охренел?! Ты голый на мостике!»
А я ржал. Сквозь шум воды я крикнул ему: «Товарищ капитан второго ранга, это первый настоящий душ за пять месяцев! Разрешите наслаждаться?»
Через пятнадцать минут шторм так же внезапно кончился, как и начался. Я стоял мокрый, свежий, без очков (ни хрена не видел, кстати), но счастливый. Зашел в центральный пост, весь экипаж давился от хохота. Мичман, который подводный, посмотрел на меня и выдал: «Товарищ помощник, вас бы в баню, а не на мостик».
Остаток перехода шёл спокойно. 150 суток. Камчатка встретила туманом и холодной волной. Но как только мы встали к пирсу, я понял: теперь я не просто офицер. Я — подводник Тихоокеанского флота.
А часы и очки так и лежат где-то у берегов Мадагаскара. Вместе с той самой черной тучей, что подарила мне лучшее купание в моей жизни.