— Лен, ну ты чего опять хмурая? Улыбнись, жизнь прекрасна.
Вика стояла в дверях кухни в моём халате. В моём. Махровом, сиреневом, который мне Алёшка на восьмое марта дарил.
— Это мой халат, Вика.
— Ой, да я просто накинула, пока свой в стирку кинула. Ты же не жадная?
Улыбнулась. Прошла мимо, задев плечом. Открыла холодильник. Достала мой йогурт — последний, который я для Кати оставляла.
— Вика, это Катин.
— Ну я же не знала. Ладно, куплю потом.
«Потом» у Вики не наступало никогда. За три месяца — ни разу.
Я стояла у плиты, помешивала кашу. Руки сами сжали ложку так, что побелели костяшки.
Три месяца назад она приехала с одной спортивной сумкой. Одной. Сумка была синяя, с оторванной ручкой. Я ещё подумала тогда — бедная, ну ничего, поживёт недельку, встанет на ноги.
Недельку.
Серёжа тогда сказал:
— Лен, ну это же сестра. У неё с Пашкой всё развалилось, ей некуда. Ну не на улицу же?
— Конечно, не на улицу. Пусть поживёт. Недельку-другую. Пока квартиру найдёт.
— Вот и умница.
Он обнял меня тогда, поцеловал в макушку. И я подумала — ладно. Семья есть семья. Потерплю.
Первую неделю Вика и правда вела себя прилично. Ну почти. Помогала мыть посуду, играла с Катей, даже суп сварила. Правда, пространство вокруг неё моментально обрастало бардаком — тут кружка, тут зарядка, тут носки на батарее. Но я терпела.
Вторую неделю она перестала мыть посуду.
Третью — перестала за собой убирать вообще.
К концу первого месяца Вика жила у нас так, будто родилась в этой квартире. Заняла единственную розетку в прихожей удлинителем — для своего фена, выпрямителя и ещё какого-то прибора, похожего на маленький утюг. На балконе висели её вещи. В ванной стояли семь — семь! — бутылочек с её шампунями, бальзамами, масками. Катин стульчик для купания она сдвинула в угол, потому что «мешается».
Катя — это дочка наша. Четыре года. Большие глаза, тоненький голос, любит рисовать кошек.
— Мам, а почему тётя Вика живёт в моей комнате?
— Она гостит, Катюш. Скоро уедет.
— А когда скоро?
Я не знала, что ответить.
Когда Вика только приехала, мы положили её в детской на раскладушке. Катю перенесли к нам в спальню, на маленький матрасик. «На пару дней, Катюш. Потом вернёшься в свою комнатку.»
Прошло три месяца. Катя до сих пор спала на полу нашей спальни. А Вика спала в её кровати. В детской. С единорогами на стенах, которые я сама клеила.
А раскладушку Вика сложила и убрала на балкон ещё в первый месяц. Сказала — спина болит. Ей же тридцать два года, какая спина. Но Серёжа сказал:
— Ну Лен, ну пусть на кровати. Катька маленькая, ей хоть где.
Катька маленькая. Ей хоть где.
Я проглотила это тогда. Как проглатывала всё остальное. Как кашу без соли — безвкусно, но терпимо.
Работала я бухгалтером в строительной фирме. Восемь-шесть, иногда до семи. Зарплата не ахти, но стабильно. Серёжа — электрик, работал вахтой, две через две. Когда он уезжал на вахту, мы с Викой оставались вдвоём. Ну, втроём — с Катей.
Это были самые тяжёлые дни.
Вика без Серёжи вообще не считала нужным притворяться. Посуда копилась в раковине. Вика лежала на диване с телефоном. Вика заказывала еду на мои деньги — потому что карта была привязана к общему аккаунту доставки. Вика включала свои сериалы на полную громкость, когда Катя спала.
— Вика, потише, пожалуйста. Катя уснула.
— Ой, Лен, расслабься. Дети крепко спят.
— Мой ребёнок — нет.
— Ну это потому что ты её к тишине приучила. Неправильно это. Надо чтоб к шуму привыкала.
Я выдохнула. Ушла на кухню. Заварила чай. Руки дрожали, но не от холода.
Серёжа каждый раз, когда я пыталась поговорить, отмахивался.
— Лен, ну что ты начинаешь. Ей некуда идти.
— Серёж, три месяца прошло. Она даже работу не ищет.
— Ищет. Она мне говорила, что резюме отправляет.
— Куда отправляет? Она целый день на диване лежит.
— Ну может, она онлайн ищет. Сейчас все онлайн.
— Серёжа.
— Лен, ну не гнать же сестру. Мама узнает — скандал будет.
Вот. Вот оно. Мама узнает. Галина Петровна. Свекровь.
Галина Петровна звонила каждое воскресенье. Разговор всегда начинался одинаково:
— Серёженька, как вы там? Вика не мешает?
И Серёжа всегда отвечал:
— Да нет, мам, нормально всё. Лена не против.
Лена не против. Он ни разу не спросил, против ли Лена на самом деле. Просто решил за меня и доложил матери.
Однажды я услышала, как Галина Петровна говорит Серёже по громкой связи. Он был в ванной, телефон лежал на стиральной машинке, а дверь была приоткрыта. Я шла мимо с корзиной белья и остановилась.
— Ты, Серёж, Вику не торопи. Ей сейчас тяжело. Пашка этот — козёл, всю жизнь ей испортил. Пусть у вас поживёт. Квартира-то большая.
Квартира-то большая. Двушка, сорок семь квадратов. Большая, ага.
— Да я и не тороплю, мам.
— Вот и правильно. А Лена пусть потерпит. Она девочка хорошая, но иногда слишком много о себе думает. Вика — семья. А Лена... ну, Лена — это Лена.
Корзина с бельём чуть не выпала из рук. Я стояла в коридоре, и внутри что-то треснуло. Тихо, как лёд на луже, когда на него наступаешь.
Лена — это Лена.
Не семья. Не своя. Просто Лена.
Серёжа промолчал. Не сказал: «Мам, Лена — моя жена». Не сказал: «Лена тоже семья». Просто промычал что-то и перевёл тему на давление у отца.
Я ушла на кухню. Поставила чайник. Достала телефон.
Набрала Наташе — подруге с работы. Наташа всегда говорила как есть, без обёрток.
— Наташ, можно я поною?
— Давай. Что опять?
Я рассказала. Про халат, про йогурт, про «Лена — это Лена». Про три месяца. Про то, что Катя до сих пор спит на полу.
Наташа молчала. Потом сказала:
— Лен, а ты понимаешь, что тебя просто используют? Все. Вика — понятно. Но и Серёжа. И свекровь. Они между собой всё решили. А тебя в расчёт не берут. Ты для них обслуга с пропиской.
— Наташ, ну ты жёстко.
— А как ещё? Три месяца чужой человек живёт в твоей квартире, спит на кровати твоего ребёнка, жрёт твои продукты, а ты чай завариваешь и терпишь?
— Она не чужой человек. Она сестра мужа.
— Золовка. Которая палец о палец не ударила за три месяца. Работу нашла?
— Нет.
— За квартиру платила?
— Нет.
— Продукты покупала?
— Один раз принесла хлеб.
— Лен. Хлеб. За три месяца. Один хлеб.
Я молчала.
— Слушай, — сказала Наташа. — Квартира чья?
— Наша с Серёжей. В ипотеке.
— На кого оформлена?
— На обоих.
— Значит, ты — собственник. И ты имеешь полное право сказать: всё, спасибо, до свидания. Золовка — не член семьи по закону. Она у вас даже не прописана, так?
— Так.
— Ну вот. Ты у себя дома, Лена. Запомни это. У себя.
Я запомнила.
Но сделала не сразу. Ещё две недели наблюдала. Зачем — сама не знаю. Может, надеялась, что что-то изменится. Может, собирала внутри себя ту злость, которая нужна, чтобы сдвинуться с места.
А оно не менялось. Только хуже становилось.
Вика привела подругу. Без спроса. Они сидели на кухне до часа ночи, пили вино. Моё вино — то, которое мне коллеги на день рождения подарили. Я не пью, но хранила, на случай если гости.
Утром на кухне пахло вином и сигаретами. Вика курила в окно, но запах всё равно затянуло внутрь. Катя чихала.
— Вика, мы не курим в квартире.
— Да я в окно.
— Ребёнок чихает.
— Ну извини, больше не буду.
На следующий день на подоконнике снова лежал окурок.
Я убрала его молча. Положила Кате капли в нос. Записала в блокнот: «Курила в квартире. Дважды».
Зачем записывала? Не знаю. Наверное, чтобы потом не говорить себе — «может, мне показалось, может, я придираюсь».
Не придираюсь.
Через неделю я зашла в детскую — ну, в Катину комнату, которую занимала Вика. Хотела забрать Катино платье из шкафа — в садик нужно было нарядное.
Шкаф был забит Викиными вещами. Катины вещи — в пакете, на полу, за дверью.
Внутри стало тихо. Не злость, не обида — тишина. Как перед грозой.
Я аккуратно достала Катино платье из пакета. Погладила его. Повесила на плечики.
Потом достала телефон и сфотографировала шкаф. Забитый Викиными вещами. И пакет с Катиными вещами на полу.
Вечером Серёжа вернулся с вахты. Уставший, пропахший сигаретами и чем-то железным. Я подождала, пока поест, пока Катя повиснет на нём, покажет рисунки.
Потом, когда Катя уснула:
— Серёж, нам надо поговорить.
— Лен, я только приехал. Давай завтра?
— Нет. Сейчас.
Он посмотрел на меня. Что-то в моём голосе, видимо, зацепило. Сел.
— Ладно. Что?
— Вика. Три месяца. Работу не ищет, за квартиру не платит, продукты не покупает. Катя спит на полу, а Вика — в её кровати. Катины вещи в пакете на полу, а шкаф забит Викиным барахлом.
Я показала фотографию.
Серёжа посмотрел. Поморщился.
— Ну это...да, надо поговорить с ней.
— Серёж, я три месяца жду, когда ты «поговоришь с ней». Три месяца. Ничего не меняется.
— Лен, ну пойми, ей некуда идти.
— Ей тридцать два года. У неё руки, ноги, голова. Она здоровая женщина. Пусть снимет комнату. Пусть устроится на работу. Пусть к маме твоей едет, в конце концов. Но здесь — всё. Хватит.
— К маме нельзя, там однушка.
— А у нас двушка, Серёж. И мы в ней вчетвером. Точнее, втроём и один гость, который забыл, что он гость.
Он замолчал. Потёр лицо руками. Я ждала.
— Лен, давай ещё месяц дадим. Она говорила, что присматривает вакансию...
— Какую вакансию? Серёж, она на диване с телефоном лежит. Она сериалы смотрит. Она подруг водит и моё вино пьёт. Она в квартире курит. При ребёнке.
— Курит?!
— Да. В окно. Но запах идёт.
— Я поговорю с ней. Завтра. Обещаю.
Он поговорил. Я слышала из кухни.
— Вик, ну ты это... поаккуратнее. Лена нервничает. Не кури в квартире. И вещи Катькины на место положи.
— Серёж, ты чего? Я и так на цыпочках хожу. Лена твоя вечно недовольная. Я ей что, мешаю? Я тихо сижу.
— Ну, Кать, ты три месяца уже...
— И что? Куда мне идти? На улицу? Пашка квартиру забрал, у мамы места нет. Ты что, родную сестру выгоняешь?
— Да не выгоняю я! Просто...
— Что — просто? Скажи Лене, чтоб не дёргалась. Я скоро найду работу и съеду. Просто... не дави.
— Ладно, ладно.
Всё. Вот и весь разговор. «Ладно, ладно». Это его предел. Его максимум.
Он вышел из комнаты, посмотрел на меня виновато.
— Лен, она скоро устроится. Обещала.
Я ничего не ответила. Молча вытерла стол. Молча вымыла чашку. Молча пошла укладывать Катю.
Катя лежала на своём матрасике, прижав к себе плюшевого зайца.
— Мам, а когда я в свою комнату вернусь?
— Скоро, Катюш.
— А тётя Вика добрая?
— Добрая.
— А почему она мои фломастеры взяла и не вернула?
Пауза.
— Какие фломастеры?
— Которые новые. Которые ты купила. Она сказала, что ей для чего-то надо, и забрала. И не вернула.
Я накрыла Катю одеялом. Поцеловала в лоб.
— Спи, маленькая. Я разберусь.
Фломастеры. Новые. Тридцать шесть цветов. Катя их неделю выпрашивала, я купила на сдачу с продуктов. Четыреста рублей — не великие деньги, но для нас не мелочь.
Я зашла в детскую. Вика лежала на кровати, смотрела в телефон.
— Вика, ты Катины фломастеры брала?
— А? Ну да, я раскраску раскрашивала. Антистресс.
— Где они?
— Да где-то тут... — она махнула рукой. — Найдутся.
— Это Катины вещи. Не бери без спроса.
Вика подняла голову от телефона. Посмотрела на меня с таким выражением — как на муху, которая жужжит.
— Лен, ты из-за фломастеров скандалишь? Серьёзно?
— Я не скандалю. Я прошу не трогать вещи моего ребёнка.
— Ладно, ладно. Не буду.
Она снова уткнулась в телефон. Я вышла.
На следующий день на работе я рассказала Наташе.
Наташа слушала, грызя яблоко. Потом сказала:
— Значит так. Серёжа не решит. Он не может. Он из тех мужиков, которые между мамой и женой всегда выберут ничего не делать. Его устраивает. Вику устраивает. Свекровь устраивает. Не устраивает только тебя. А значит — тебе и решать.
— Наташ, но это же его сестра. Если я её выгоню, он мне не простит.
— А если не выгонишь? Она до пенсии у вас жить будет?
— Может, правда найдёт работу...
— Лен. Стоп. Посмотри на меня. Она работу не ищет. Она устроилась. У неё бесплатное жильё, бесплатная еда, стирка, интернет, и никаких обязанностей. Зачем ей что-то искать? Ей у вас — курорт.
Я молчала.
— Ты сама должна обозначить дату. Конкретную. Не «скоро», не «когда-нибудь». Дату. И придерживаться.
— А если Серёжа будет против?
— Тогда ты узнаешь кое-что важное про свой брак, — Наташа откусила яблоко. — Но лучше узнать сейчас, чем через десять лет.
Вечером я села за компьютер. Посмотрела объявления на Авито. Комнаты, однушки. Записала три номера — адекватные варианты, до пятнадцати тысяч. Рядом с метро. Рядом с нормальными районами.
Подготовилась.
На следующий день, воскресенье, Галина Петровна позвонила. Как обычно. Но в этот раз я взяла трубку первой.
— Алло, Галина Петровна, здравствуйте.
— О, Лена. Здравствуй. А Серёжа где?
— В душе. Я хотела с вами поговорить. Про Вику.
Пауза.
— А что Вика?
— Галина Петровна, Вика живёт у нас три месяца. Работу не ищет. За квартиру не платит. Катя — четырёхлетний ребёнок — спит на полу в нашей спальне, потому что Вика заняла детскую.
— Ну, Леночка, ты же понимаешь, у Вики сложная ситуация...
— Понимаю. Но у нас двушка и маленький ребёнок. Мне нужно, чтобы Вика нашла жильё. Я готова помочь — посмотрела варианты, могу скинуть.
— Лена, ты что, выгоняешь мою дочь?
— Я прошу, чтобы ваша дочь начала решать свои вопросы. Ей тридцать два года.
— Знаешь что, Лена, — голос стал холодным. Стальным. — Это Серёжина квартира тоже. И если Серёжа хочет, чтобы сестра жила — она будет жить. Не тебе решать.
— Это и моя квартира тоже, Галина Петровна. Ипотеку мы платим вместе.
— Ой, ну что ты начинаешь, «моя квартира». Серёжа первый взнос вносил, между прочим. Мы с отцом помогали.
— Первый взнос — четыреста тысяч. Из них двести — наши с Серёжей накопления. А двести — да, ваша помощь. Спасибо. Но ипотеку мы платим пять лет, каждый месяц, вдвоём. И эта квартира — наша общая.
Молчание.
— Я поговорю с Серёжей, — сказала Галина Петровна. Сухо. Отрезала.
Положила трубку.
Через час Серёжа вышел из душа и нашёл на телефоне три пропущенных от мамы. Перезвонил.
Я не подслушивала. Не нужно было. Слышно было и так — стены тонкие.
— Серёж, что у вас там Лена устраивает? Вику выгоняет? Ты мужик или нет?
Серёжа говорил тихо, я не разбирала слов. Но тон был виноватый. Оправдывающийся.
Он вышел из комнаты. Посмотрел на меня.
— Зачем ты маме звонила?
— Не звонила. Она позвонила. Я ответила.
— Зачем ты ей про Вику рассказала? Мы бы сами разобрались.
— Серёж, мы три месяца «сами разбираемся». Ничего не происходит.
— Лена, ты мою мать настроила! Она теперь звонит, кричит, говорит, что я тряпка!
— Она не потому кричит, что ты тряпка. Она кричит, потому что боится, что Вику придётся забирать к себе.
Серёжа замолчал. Открыл рот. Закрыл.
— Это... неправда.
— Правда, Серёж. И ты это знаешь.
Он ушёл на кухню. Хлопнул дверцей холодильника. Взял пиво.
Я осталась в коридоре. Посмотрела на Викины кроссовки у двери. Три пары. Мои стояли одни — сбоку, прижатые к стене.
Вечером того же дня Вика пришла ко мне на кухню. Село напротив. Лицо обиженное.
— Лен, мне Серёжа сказал, что ты маме жаловалась. Ты серьёзно? Мы что, не могли по-человечески?
— По-человечески — это как, Вик? Я три месяца по-человечески. Прошу, объясняю, терплю. Ничего не меняется.
— Ну а что мне делать? Мне некуда идти!
— Вика, тебе тридцать два. Ты здоровая. Руки-ноги целы. Сними комнату, устройся на работу. Я варианты посмотрела — есть комнаты от восьми тысяч.
— Восемь тысяч?! На какие деньги? У меня денег нет!
— Потому что ты три месяца не работаешь.
— Я ищу!
— Вика. Что конкретно ты сделала за три месяца? Куда отправила резюме? Где была на собеседовании?
Она молчала. Глаза забегали.
— Я... на сайтах смотрю.
— На каких?
— На разных.
— Вика.
— Ладно! Ладно. Мне тяжело, понимаешь?! У меня депрессия! Пашка ушёл, квартиру забрал, я вообще никому не нужна! А ты тут ещё выгоняешь!
Она заплакала. Громко, навзрыд. Я сидела и смотрела.
Раньше бы пожалела. Обняла. Сказала — ну ладно, ещё немножко поживи.
Но сейчас — нет.
Потому что за три месяца я видела, как Вика плачет. Много раз. И каждый раз — когда ей что-то нужно. Когда Серёжа пытался заговорить про работу — слёзы. Когда я просила не шуметь — слёзы. Когда мать звонила и спрашивала про планы — слёзы.
Слёзы были инструментом. Не чувством.
— Вика, — сказала я спокойно. — Я даю тебе две недели. До двадцатого. Найди жильё. Я помогу с поиском. Первый месяц аренды мы с Серёжей оплатим. Но двадцатого ты съезжаешь.
— Ты не имеешь права!
— Имею. Это моя квартира тоже.
— Серёжа! — крикнула Вика. — Серёжа, иди сюда!
Серёжа появился в дверях. Лицо измученное.
— Что?
— Твоя жена меня выгоняет! Скажи ей!
Серёжа посмотрел на меня. Потом на Вику. Потом снова на меня.
— Лен, может...
— Серёж, — я встала. Спокойно. — Две недели. Это моё решение. Если ты против — скажи. Прямо. Сейчас. Но тогда мы будем разговаривать о другом. О нас с тобой.
Он понял. Я видела — понял. Не про квартиру. Про всё.
— Ладно, — сказал тихо. — Вик, Лена права. Надо тебе устраиваться.
— Серёжа!
— Вик. Две недели. Мы поможем.
Вика встала. Хлопнула дверью. Из детской послышались рыдания.
Катя выглянула из спальни. Босые ноги на холодном полу.
— Мам, а чего тётя Вика плачет?
— Она расстроилась, Катюш. Иди спать.
— А мы завтра в садик?
— В садик.
— А мороженое купишь?
— Куплю.
Катя ушла. Я стояла в коридоре и слушала, как за стеной Вика всхлипывает в телефон — жаловалась матери.
Следующие дни были тяжёлые. Галина Петровна звонила каждый день. Серёже, не мне. Я слышала обрывки:
— ...бессердечная... выгоняет родную... что за семья такая...
— ...я ей говорю, мам, ну подожди...
— ...Вика в панике, она мне звонит, плачет...
Серёжа ходил мрачный. Со мной почти не разговаривал. Не обнимал. Спал на краю кровати, отвернувшись.
Я не плакала. Некогда было. Утром — Катю в садик, потом работа, вечером — забрать, покормить, уложить. Обычная жизнь.
Наташа на работе спросила:
— Ну как?
— Дала две недели. Серёжа согласился, но молчит. Свекровь бомбит.
— Держись. Главное — не сдавай назад. Они будут давить. Будут говорить, что ты злая, бессердечная, что разрушаешь семью. Не ведись.
— Наташ, а если и правда разрушаю?
— Лен. Семью разрушает не тот, кто просит уважения. А тот, кто это уважение не даёт.
Я запомнила.
Прошла неделя. Вика ничего не искала. Ничего. Лежала в комнате, иногда выходила, молча ела и уходила обратно. Демонстративно. На меня не смотрела.
Я зашла в её комнату — в Катину комнату — и положила на кровать распечатку. Три объявления с Авито. Комнаты, адреса, цены, номера телефонов.
— Вот, посмотри. Вот эта, на Ленина, хорошая — чистая, хозяйка нормальная. Я позвонила, узнала.
Вика посмотрела на листок. Потом на меня.
— Ты мне уже жильё подыскиваешь?
— Помогаю.
— Ты меня выселяешь. Как собаку.
— Вика, я тебе три месяца предоставляла бесплатное жильё, еду, интернет, стирку. Какая собака?
— Знаешь что, Лена? Не каждая жена так с золовкой обращается. Нормальные люди своих принимают и не считают дни.
— Нормальные люди не живут три месяца за чужой счёт и не выселяют четырёхлетнего ребёнка из его комнаты.
— Я никого не выселяла! Вы сами предложили!
— На неделю. На неделю, Вика.
— Ну вот видишь, ты считаешь! Считаешь каждый день! Жадная ты, Лена. Вот что я тебе скажу. Жадная и злая.
Я молча вышла. За спиной — звук брошенного на кровать листка.
Прошла ещё неделя. Двадцатое число.
Утром я встала раньше обычного. Пять утра. Тихо. За окном — серый рассвет, холодный. Апрель, а тепла всё нет.
Заварила чай. Выпила стоя, у окна. Допила. Вымыла кружку. Убрала.
Потом пошла в прихожую.
Достала большие чёрные мешки для мусора. Но не для мусора, нет. Для вещей.
Зашла в детскую. Вика спала. Рот приоткрыт, телефон на подушке, экран светится — заснула за просмотром чего-то.
Я открыла шкаф. Аккуратно, вещь за вещью, стала складывать Викино в мешки. Платья, джинсы, футболки, бельё. Косметичку. Фен. Выпрямитель. Тот непонятный прибор. Зарядки — три штуки, все в разных розетках. Тапочки из-под кровати. Журналы. Раскраску-антистресс. Фломастеры — Катины — я отложила отдельно.
Вика проснулась, когда я закрывала второй мешок.
— Ты что делаешь?!
— Собираю твои вещи, Вика. Сегодня двадцатое.
— Ты... ты серьёзно?!
— Абсолютно.
— Серёжа! СЕРЁЖА!
Серёжа появился в дверях. Заспанный, в трусах и майке. Посмотрел на мешки. На меня. На Вику.
— Лен...
— Серёж, сегодня двадцатое. Мы договорились. Две недели прошли. Вика ничего не нашла, потому что не искала. Я больше ждать не буду.
— Она выкидывает мои вещи! — Вика вскочила с кровати. — Как тряпки! В мусорные пакеты!
— Это не мусорные. Это обычные пакеты. Твои вещи целы. Я аккуратно сложила. Могу помочь отнести.
— Куда отнести?! Мне некуда!
— Комната на Ленина свободна. Я вчера перезвонила. Восемь тысяч. Первый месяц мы оплатим, как обещали.
— Я не поеду в какую-то комнату!
— Вика, — я поставила мешок в коридор. Ровно, у стены. Рядом — второй. — Три месяца назад ты приехала с одной сумкой. Сейчас у тебя два мешка. За три месяца на моей кухне, в моём халате, на кровати моей дочери ты обросла вещами, но не сделала ничего — ничего — чтобы обрести своё.
Тишина.
— Серёжа, скажи ей! — Вика повернулась к брату. — Ты что, молчать будешь?!
Серёжа стоял в дверях. Он смотрел на мешки. На меня. На сестру. Лицо — как у человека, которого разрывают пополам.
— Вик, — сказал он хрипло. — Лена... Лена права.
— ЧТО?!
— Она права. Три месяца — это много. Тебе надо устраиваться.
— Ты меня предаёшь?! Родная сестра! Мать узнает — она тебе...
— Мать, — я сказала спокойно, — может забрать тебя к себе. Однушка, но на двоих хватит. Или мы оплатим комнату. Выбирай.
— К маме?! Там негде! Там одна комната!
— Вика, у нас тоже, по сути, одна жилая комната — потому что детскую ты заняла. Мой ребёнок три месяца спит на полу. Моя дочь три месяца не может зайти в свою комнату, взять свои игрушки, свои фломастеры. Три месяца, Вика.
Вика стояла посреди комнаты. В пижаме — моей пижаме, кстати, которую она тоже «просто накинула».
— Ты меня ненавидишь, — сказала она. — Ты всегда меня ненавидела.
— Нет. Я устала. Это разное.
Телефон на кровати зазвонил. Экран: «Мама».
Вика схватила трубку.
— Мама! Она меня выгоняет! Вещи собрала в мешки! Серёжка молчит!
Я слышала голос Галины Петровны — громкий, дребезжащий, даже без громкой связи.
— Дай мне Лену! Дай мне её!
Вика протянула телефон. Я взяла.
— Лена! Что ты творишь?! Ты Вику на улицу выбрасываешь?!
— Галина Петровна, я предложила Вике комнату и готова оплатить первый месяц. Это не улица.
— Какую комнату?! Она — моя дочь! Она — сестра твоего мужа! Ты обязана...
— Я никому ничего не обязана, Галина Петровна. Я три месяца терпела. Помогала. Кормила. Давала крышу. Мой ребёнок спит на полу. Всё.
— Ты...
— Вы сами сказали — «Лена — это Лена». Помните? Я слышала. Через дверь ванной. «Лена — это Лена. Не семья.» Так вот, Галина Петровна. Раз я не семья — я и не обязана семейные проблемы на себе тащить.
Тишина в трубке. Долгая.
— Ты подслушивала?
— Дверь была открыта.
Снова тишина.
— Серёжа! — крикнула Галина Петровна. — Серёжа, возьми трубку!
Серёжа взял. Вышел в коридор. Закрыл дверь. Я не стала слушать. Не нужно.
Я вернулась в детскую. Достала из пакета Катины вещи. Аккуратно разложила по полкам. Платья — на вешалки. Колготки — в ящик. Фломастеры — на стол. Плюшевого медведя — на подушку.
Вика стояла в углу и смотрела.
— Ты даже не дождалась, пока я уеду, — сказала она тихо.
— Я ждала три месяца, Вика. Двенадцать недель. Я предупреждала за две. Сегодня — двадцатое. Я сделала ровно то, что обещала.
— Ты жестокая.
— Может быть. Но моя дочь сегодня будет спать в своей кровати.
Вика оделась. Молча. Серёжа отнёс мешки к машине. Молча. Они уехали — отвезти Вику к той комнате на Ленина.
Или к маме. Не знаю. Я не спросила.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок.
Тишина.
Я стояла в прихожей и смотрела на пол. Три пары Викиных кроссовок исчезли. Мои стояли ровно, на своём месте.
Прошла в ванную. Сняла с полки семь бутылочек. Сложила в пакет — Серёжа потом отвезёт. Поставила Катин стульчик для купания обратно в центр ванны.
Прошла на балкон. Сняла Викины вещи с верёвки. Их не было — забрала. На верёвке висели только прищепки. Голубые, пластмассовые. Я почему-то стояла и смотрела на них минуту.
Потом прошла в детскую. Открыла окно. Холодный апрельский воздух, пахнущий мокрым асфальтом и чем-то весенним — землёй, что ли.
Застелила Катину кровать свежим бельём. С единорогами. Разложила подушку. Поправила медведя.
Достала из ящика Катины рисунки — кошки, деревья, мама с большой головой и маленькими ногами — и повесила обратно на стену, на кнопки. Одна кнопка выпала — вдавила пальцем.
Готово.
Заварила чай. Второй за утро. На этот раз села за стол. Нормально села. Не стоя, не на бегу.
Пила и смотрела в окно. Двор, детская площадка, качели, мокрые от ночного дождя. Голуби на карнизе соседнего дома.
Телефон пискнул. Наташа: «Ну что?»
Я написала: «Уехала».
Наташа прислала: «Наконец-то. Ты молодец. Купи себе торт».
Улыбнулась. Не купила. Не до торта.
Серёжа вернулся через два часа. Тихий. Разулся в прихожей. Прошёл на кухню. Сел напротив.
— Отвёз к маме. Мама кричала. На меня, не на Вику. Сказала, что я тряпка и что ты мной командуешь.
Я молчала.
— Лен... — он потёр переносицу. — Ты... Наверное, права. Я просто... не мог. Это сестра. Мама давила. Я думал — само рассосётся.
— Не рассосалось бы, Серёж. Никогда. Ты это знаешь.
— Знаю. Теперь знаю.
Он помолчал.
— Мама сказала, что ты... что ты не семья. Что «Лена — это Лена».
— Я слышала.
— Я должен был ответить тогда. Не ответил. Прости.
— Серёж, мне не извинения нужны. Мне нужно, чтобы в следующий раз, когда кто-то скажет такое — ты не молчал.
Он кивнул. Тихо.
— Я постараюсь.
— Не постарайся. Сделай.
Он посмотрел на меня. Долго. Как будто впервые увидел.
— Ладно.
Мы сидели на кухне, и между нами было тихо. Не то уютное тихо, когда всё хорошо. Другое. Как после шторма — когда ветер стих, но ветки ещё качаются, и не знаешь, что повалило.
Потом я встала.
— Поеду за Катей. Раньше заберу.
— Давай я.
— Нет. Я сама.
Забрала Катю из садика. Она бежала по дорожке, красные сапожки по лужам — шлёп, шлёп.
— Мам! Мам! А что на ужин?
— Макароны с сыром.
— Урааа!
— Катюш.
— Что?
— Сегодня ты спишь в своей комнате. В своей кровати.
Катя остановилась. Посмотрела на меня снизу вверх.
— Правда?
— Правда.
— А тётя Вика?
— Уехала.
— Навсегда?
— Надеюсь.
— Мам, а мои фломастеры?
— На столе. Все тридцать шесть.
Она обняла меня за ногу — крепко, мокрыми варежками. Потом отпустила и побежала дальше, по лужам.
Вечером я уложила Катю в её кровать. В её комнату. Единороги на стенах. Медведь под боком. Фломастеры на столе, рядом — чистый лист. Завтра нарисует новую кошку.
— Мам, расскажи сказку.
— Про кого?
— Про кошку, которая жила в своём домике. И никто её оттуда не выгонял.
— Жила-была кошка. У неё был маленький домик. С занавесками и блюдцем молока. И она никого туда не пускала. Потому что это был её домик. Только её.
Катя уснула на середине. Я сидела на краю кровати. Гладила её по волосам.
За стеной было тихо. Серёжа смотрел что-то в телефоне. Не звонил маме. Или звонил, но тихо. Не знаю. Не моё дело. Сегодня — не моё.
Я вышла на кухню. Заварила чай. Третий за день. Обычный, чёрный, в кружке с отбитой ручкой.
Пила и смотрела в окно. Фонарь во дворе. Качели. Лужи, в которых отражался свет.
Телефон молчал. Галина Петровна не звонила. Вика не писала. Тихо.
Внутри было не радостно. Не победно. Тяжело и пусто, как после ремонта — когда вынесли всю мебель и стоишь в голой комнате, и гулко, и непривычно, но дышится легче.
Впереди был завтрашний день. Садик, работа, макароны на ужин, вечер в своей квартире. Катя — в своей кровати. Фломастеры — на своём месте.
Маленькая жизнь. Обычная. Но — своя.