Чемодан стоял в прихожей, рыжий, на колесиках, и Юля сразу поняла: пара дней – это не пара дней.
Но обо всем по порядку.
***
Юля любила свою квартиру. Двухкомнатная, в кирпичной девятиэтажке, кухня небольшая, но подоконник широкий, теплый от батареи. Фиалки в глиняных горшках, льняные шторы с вышитыми колосками. Я нашла их на барахолке, подшила сама, пока Павел смотрел очередной матч. В прихожей крючки по росту: Павла повыше, Юлин пониже, третий пустой, для гостей.
Специи выстроились по алфавиту, полотенца аккуратно сложены, край к краю. Не причуда, порядок был единственным, что Юля контролировала в этой жизни целиком.
Павел уехал в командировку до конца недели. Какие-то трубы, сметы, вентиляция, Юля не вникала.
Стояла в прихожей, думала, что несколько дней одной – это неплохо. Можно лечь поперек кровати, посмотреть мелодраму, поесть щей прямо из кастрюли.
– Рита заедет тебя проведать, – сказал Павел, не поднимая головы.
Юля подняла на него взгляд.
– Зачем? Она же говорила, что занята.
– Ну, захотела. Сестра все-таки.
***
Надо сказать, Рита, старшая сестра Павла, инженер-проектировщик, разведена, бездетна, была женщиной особенного устройства. Крупная, широкоплечая, с короткой стрижкой, тронутой ранней сединой. Темные глаза смотрели на мир так, будто оценивали стоимость ремонта. Одевалась подчеркнуто аккуратно: блузка заправлена, брюки со стрелками, туфли начищены.
На левом запястье Рита носила массивные мужские часы. Отцовские. Они болтались на ее руке, съезжали к ладони, но снимать она их не собиралась. Что уж тут поделаешь, у каждого свой талисман.
Говорила отрывисто, без церемоний. Не «можно чаю?», а «я выпью чаю». Переспрашивала часто: «Ну и что?», и от этого у Юли каждый раз сводило скулы.
Юля увидела Ритин чемодан, когда вышла из ванной комнаты. В квартире пахло чужими духами, резковатыми.
Рита сидела на кухне и пила чай из Юлиной кружки, привезенной из Ярославля. Юля ее никому не давала.
– Я побуду пару дней, – сказала Рита.
Не спросила, а поставила перед фактом.
Юля хотела спросить: каких еще пару дней, мы так не договаривались! Но кивнула и включила чайник. Сестра Павла, неудобно.
К вечеру Рита заняла вторую комнату, которую Юля обустраивала под кабинет: стол, лампа, полка с книгами. Ноутбук разложила на столе, пиджак повесила на спинку стула, а дорожную косметичку поставила на полку рядом с Юлиными книгами, будто он там всегда и стоял.
– Диван раскладывается? – спросила Рита.
Он раскладывался.
За ужином Рита ела молча, сосредоточенно, как привыкший к одиночеству человек. Потом вымыла за собой тарелку и протерла стол губкой, хотя Юля об этом не просила.
– Завтра куплю продукты. Холодильник полупустой.
– У нас все есть, – ответила Юля.
– Масло заканчивается. Яиц нет.
– Она уже ревизию провела, – подумала Юля.
Но промолчала, яиц действительно не было.
Утром Юля потянулась за чашкой, и рука нашла воздух. Кружки переехали на нижнюю полку, тарелки поднялись, сахарница стояла не у окна, а у плиты. Пальцы сами сжались в кулак.
– Так удобнее, – сказала Рита из-за спины. – Кружки должны быть на уровне глаз.
– На уровне чьих глаз? – пискнула Юля.
– Любых. Эргономика.
Юля молча вернула сахарницу к окну, забрала свою чашку, поставила отдельно, на подоконник. Остальные кружки трогать не стала. Ну что такого, подумаешь, кружки.
Кстати, с Ритой так было всегда. Еще до свадьбы на даче у родителей Павла Рита встретила Юлю на крыльце, оглядела с головы до ног и сказала:
– Носки в доме не носят, тапки у двери.
Юля решила, что шутка. Но Рита не шутила никогда.
Вечером Юля лежала в кровати, слушала за стеной Ритин голос по телефону:
– Удобно тут, поживу подольше.
Подумала, что надо поговорить. Завтра.
***
На второй день Рита привела подругу. Зоя Павловна, женщина с химической завивкой и гулким голосом, слышным через две стены, сняла ботинки, надела Юлины тапки и с видом инспектора прошлась по квартире.
– Обои почему не моющиеся? На кухне надо моющиеся! Рита, скажи ей!
Рита кивнула.
Между прочим, эти обои Юля клеила три выходных дня. А теперь чужая женщина в тесных тапках объясняет, что они не подходят.
– Балкон застекленный? – Зоя Павловна уже шла к двери.
– Застекленный.
– Пластик или алюминий? Алюминий надежнее. Рита, скажи ей.
Рита снова кивнула. Они обе ходили по Юлиной квартире, как комиссия из ЖЭКа, трогали, заглядывали, постукивали зачем-то по подоконнику. Зоя Павловна провела ногтем по плинтусу и покачала головой, будто обнаружила трещину.
Юля сидела на табуретке. Потом Зоя Павловна открыла холодильник, просто так, как открывают свой.
– А молоко настоящее? Или порошковое?
Юля убрала руки под стол.
– Зоя Павловна, – сказала Юля ровно, – мне кажется, вам пора.
– В каком смысле?
– В прямом. Спасибо, что заглянули.
Рита посмотрела на Юлю быстро, оценивающе, но промолчала. Зоя Павловна натянула ботинки, бормоча про невоспитанность, и загрохотала каблуками по лестнице.
Юля открыла окно на кухне и долго дышала осенним воздухом, прислонившись к подоконнику. Вечером она позвонила Павлу.
– Паша, твоя сестра привела подругу, которая инспектировала мой холодильник. Когда Рита уедет?
Павел помолчал, вздохнул через нос.
– Юль, она с Олегом разошлась. Ей некуда идти.
Юля села на табуретку.
– Мне она этого не сказала.
– Она никому не говорит, ты же знаешь Риту.
Знала…
– Она ведет себя так, будто это ее квартира.
– Ну… в каком-то смысле…
– Что значит «в каком-то смысле»?
– Давай не будем, приеду, и разберемся.
Юля повесила трубку. И впервые подумала, а если просто сказать – уезжай? Мысль мелькнула, Юля тряхнула головой. Нельзя, неудобно, ей некуда. Но мысль не ушла, осталась где-то на краю сознания, как недопитый чай, который не хочется выливать.
***
На третий день стало ясно: Рита никуда не собирается.
Утром в ванной появился Ритин халат, махровый, бордовый, на крючке рядом с Юлиным. Два халата бок о бок, будто так и было всегда.
Куртка ее по-прежнему висела на гостевом крючке. В какой-то момент из ее внутреннего кармана выпал сложенный лист. Слово «завещание» бросилось в глаза, бумага старая, пожелтевшая, подпись от руки. Отец Павла и Риты. Квартира делилась поровну на них двоих.
Поровну…
За все годы Павел ни разу не обмолвился. Подписи и печати нотариуса на документе не было.
Юля сложила бумагу и убрала в карман Ритиной куртки. Пошла на кухню, вымыла две тарелки, чтобы занять руки. Из комнаты донесся Ритин голос, она говорила по телефону:
– Нет, Паша, все нормально. Юля не возражает. Ей даже удобно.
Юля замерла с тарелкой. «Не возражает». «Удобно». За три дня Рита все решила за нее.
Она позвонила Павлу.
– Или она уезжает, или я ухожу.
– Юль, послушай…
– Три дня слушала. Она живет у нас дома, переставила вещи в кухне, привела Зою Павловну.
– Давай не будем…
– «Давай не будем» – это не объяснение, Паша. Это отмазка.
Юля повесила трубку и молча стояла посреди кухни. За спиной послышались шаги, Рита стояла у входа на кухню, скрестив руки на груди.
– Я слышала. Хочешь, чтобы я уехала? Скажи куда. К маме в однушку с кошками?
– Рита, я не…
– Ты знаешь, что эта квартира должна была быть и моей тоже?
Правой рукой она крутила часы на запястье.
– Папа наш написал завещание. Поровну. Увы, не успел заверить, – продолжила Рита, – а мама успела. Написала новое и отдала все Паше. Потому что сын, потому что женится. А Рита… Ну чего, Рита как-нибудь разберется…
Она села напротив, табуретка под ней скрипнула.
– Я вышла за Олега, прожила у него больше десяти лет. Он ушел, квартира его. Снимать – половина зарплаты. Копить – состаришься раньше.
Замолчала, посмотрела на руки. Часы тикали.
– Я не захватчица, Юля. Мне некуда идти.
Юля смотрела на нее, на плечи в пиджаке, застегнутом на все пуговицы, на стертый ремешок. На пуговицу на манжете блузки, белую, пришитую серой ниткой.
Она развернулась, пошла в Ритину комнату. Открыла чемодан и начала складывать Ритины вещи. Уложила блузки, брюки, убрала косметичку в боковой карман. На столе под ноутбуком лежал сложенный лист, другой. Надпись выцветшими чернилами: «Риточке».
Юля развернула, прочитала первую строку: «Прости меня, дочка, я знаю, что мама сделает по-своему…»
Дальше не стала читать. Положила письмо поверх вещей, закрыла чемодан и выкатила его в прихожую.
Рита удивленно смотрела на нее.
– Мне жаль, что так вышло, – сказала Юля негромко. – Мне жаль насчет мамы, насчет Олега. Но это мой дом. Уходи до вечера.
Рита кивнула. Надела куртку, взялась за ручку чемодана. Посмотрела на гостевой крючок, пустой, как прежде. Колесики проехали по линолеуму, щелкнул замок.
Юля стояла в прихожей, смотрела на три крючка. Воздух все еще пах ее духами. Она прошла по квартире и открыла все окна, на кухне, в комнате, на балконе. Потом вернулась в бывшую Ритину комнату. Диван был разложен, на подушке вмятина от Ритиной головы. Юля помедлила, потом собрала диван обратно, убрала постельное белье в шкаф и протерла пыль.
На кухне достала свою чашку, налила чаю. Белая Ритина кружка стояла в раковине, Юля посмотрела на нее и не тронула.
***
Павел вернулся через два дня. Увидел пустой крючок в прихожей и спросил:
– Где она?
– Ушла. Я попросила.
Он сел.
– Юля, ты же знаешь про отцово завещание… Он хотел…
– Знаю. И про маму, и про Олега. Ты не рассказал мне за все годы.
– Надо было рассказать...
– Надо было…
К зиме все определилось. Рита снимала комнату у Зои Павловны в трехкомнатной квартире с моющимися обоями. На работу ездила через весь город, часы носила по-прежнему. С Юлей не разговаривала, не звонила ей и не писала.
Павел ездил к сестре по выходным, возвращался задумчивым.
Сахарница вернулась к окну, кружки заняли верхнюю полку. Чашка заняла свое место на подоконнике, рядом с фиалками. Порядок был восстановлен.
Только вечерами Юля иногда вспоминала: пуговица на манжете, пришитая серой ниткой. И письмо, которое не дочитала: «Прости меня, дочка…»
И сомневалась в том, правильно ли она поступила.