В дом деда я вернулся в сентябре, уже после похорон, когда трава во дворе полегла, а на яблонях остались только поздние, твёрдые плоды, и если бы Марина не поехала со мной, я, может, вообще туда не сунулся бы, потому что ещё в детстве поклялся себе, что в тот лес за пасекой больше не пойду. Марина про это не знала. Она сидела рядом, смотрела в окно и говорила, что место красивое. Я молчал. На повороте к селу пахнуло мёдом и сырым мхом.
Дед прожил там всю жизнь.
Дом был старый, но крепкий. Печь, низкие окна, чердак с осиным гнездом, сарай, пасека за огородом и сразу за ней лес. В этом лесу я однажды потерялся в двенадцать лет. Не так, как дети теряются на самом деле, плача и бегая кругами. Я просто пошёл за грибами, свернул к старой просеке и шёл, как мне казалось, минут двадцать. А вышел к дому уже в сумерках, мокрый, без корзины и без часов. Дед тогда мне ничего не сделал. Только спросил, не свистел ли я в лесу и не откликался ли на голос. Я не ответил. Он понял и так.
Марина считала это байкой.
Не из злости. У неё склад ума такой. Всё, что нельзя объяснить, она сразу переводила в разряд семейных суеверий. Но относилась к моим деревенским страхам бережно. Не смеялась.
Просто говорила: «Ладно, в лес не пойдём, если тебе неприятно».
Мне от этого было и легче, и стыднее.
Первые сутки мы разбирали дом.
Документы, посуду, дедовы рубахи, банки, инструменты, старые рамки для ульев, коробку с письмами, его очки в жестяном футляре. Марина работала спокойно и ловко. Я всё время отвлекался. То на шаги в сенях, то на дедову палку в углу, то на кашель, который будто слышал во дворе, хотя понимал, что это уже в голове. После похорон такие вещи бывают. Дом ещё не успевает понять, что хозяина нет.
Ночью я проснулся от скрипа половиц.
Не у нас в комнате. В коридоре. Кто-то прошёл от двери к кухне. Медленно. Я сел, прислушался. Марина спала. Скрип повторился. Я вышел с фонариком. Никого. Только дедов сапог, который мы днём поставили под лавку, стоял теперь посреди прохода носом к выходу. Я сам его переставил обратно и лёг. Утром хотел рассказать Марине, но не стал. Стыдно.
Днём к нам зашёл лесник Михалыч.
Старый, сухой, с красным лицом. Посидел на крыльце, помянул деда, потом спросил, ходим ли мы за пасеку. Я сказал, что нет. Он кивнул и вроде бы без связи вспомнил, как дед всегда ругался на молодых, если те в лесу свистели или по имени друг друга звали. «Не тот, кого зовут откликается», — сказал Михалыч и сразу перевёл разговор на мёд.
Марина слушала с интересом.
В городе она в такие вещи не верила, а в деревне они ей казались частью местной природы, вроде журавля у колодца или паутины под крышей. Вечером пошла за дом фотографировать закат и вернулась не сразу. Я уже хотел идти её искать, когда она появилась у калитки и сказала:
— Странно.
— Что?
— Я к пасеке вышла. И там будто кто-то кашлянул.
— Кто?
— Я подумала, что ты.
Я ничего не ответил.
Потому что в этот момент я сидел на крыльце и чинил замок. Она это видела. Но сказала спокойно, без нажима. Как факт. И ещё добавила, что у старой липы за пасекой на земле лежит дедов нож. Маленький, складной, с белой рукоятью. Я тот нож помнил. Потерял его дед лет пять назад. Искали по всему двору. Не нашли.
Нож и правда лежал под липой.
Чистый. Сухой. Будто его туда только что положили. Я поднял его и вдруг очень ясно вспомнил тот день, когда шёл по лесу и слышал, как дед зовёт меня по имени. Не из дома. Из-за деревьев. Я тогда откликнулся. Потом ещё раз. А дальше лес стал другим. Тише. Гуще. И время поплыло. Я это выбросил из головы на долгие годы, а тут всё вернулось разом, с тем же запахом прелой хвои.
В ту ночь Марина не спала.
Лежала и смотрела в потолок. Потом сказала:
— Не смейся только.
— Не буду.
— Мне всё кажется, что дед твой ходит. Не как привидение. Просто по дому. Как хозяин. И ещё будто он чем-то недоволен.
Вот тут мне стало совсем нехорошо.
Не потому, что она что-то услышала. Марина говорила словами, какими когда-то бабка говорила про деда, когда он был живой: «Ходит по дому и всем показывает, что недоволен».
На следующий день Марина пошла за яблоками к дальнему краю сада.
Я вышел за ней через минуту, потому что услышал, как кто-то коротко свистнул за пасекой. Не громко. Так, будто подают знак знакомому. Я сразу пошёл туда. Марина стояла уже между деревьями, спиной ко мне, и слушала.
Я крикнул:
— Марин.
Она не обернулась.
Сделала ещё шаг. Я рванул за ней и почти сразу почувствовал то же, что в детстве. Лес как будто замкнулся. Тропинка, которую я знал наизусть, ушла в сторону. Воздух стал гуще. Звуки пропали. Даже свои шаги я слышал как сквозь вату. Марина шла вперёд, не быстро, но упрямо. Я догнал её у старого пня и схватил за плечо. Она дёрнулась и раздражённо сказала:
— Чего ты?
— Ты куда?
— Да дед же твой звал.
Я так сжал её руку, что потом сам видел следы от пальцев.
Она сперва разозлилась. Потом посмотрела мне в лицо и замолчала. Потому что справа от нас, совсем недалеко, в глубине леса кто-то опять свистнул. И сразу после этого кашлянул. Я этот кашель знал. Дед так кашлял.
Мы пошли обратно.
Только обратно дороги уже не было. Я это понял быстро. Здесь должен был быть овражек, а его нет. Здесь должна быть поваленная сосна, а вместо неё ельник. Марина побледнела, но пока держалась. Я сам себе говорил, что мы просто взяли не тот угол, что лес осенний, всё похоже, не надо дурить. И тут впереди между стволами мелькнула серая спина дедовой фуфайки. Не лицо. Не фигура целиком. Только спина и рука с палкой. И я, взрослый мужик, чуть не пошёл за ней.
Спасло то, что Марина заплакала.
Тихо. От злости. Сказала:
— Я не понимаю, что происходит.
И это меня как-то сразу отрезвило. Я вспомнил дедовы слова. Если зовёт знакомым голосом, не иди. Если лес стал чужим, садись и жди, пока он сам отпустит. Мы не сели, конечно. Но я перестал метаться. Снял куртку, вывернул наизнанку и надел обратно. Детский жест. Но дед так велел делать, если заплутал. И в ту же секунду слева между деревьями открылся просвет, которого до того не было.
Я крепко схватил Маринину руку и мы вышли к пасеке через пару минут.
Или через час. Я не знаю. Солнце уже село. Хотя, когда мы зашли в лес, было ещё светло. В доме часы на стене показывали без четверти пять. Ровно то время, в которое Марина вышла за яблоками. Мы оба это увидели. И оба промолчали.
В ту же ночь мы собрались.
До рассвета не дотянули. Загрузили машину, закрыли дом, ключ оставили Михалычу. Он не удивился.
Уже в городе Марина вдруг сказала:
— Слушай, а дед твой, кажется, не меня туда звал.
— А кого?
— Тебя. Я просто услышала первой.
Больше мы про это не говорили.
Через неделю я разбирал вещи и нашёл в кармане куртки яблоко. Маленькое, жёлтое, позднее. Твёрдое как камень. Из дедова сада таких не было. Он такие не любил, говорил, что это лесная дичка, она только зверю годится. На боку у яблока виднелся чёткий след ногтя, будто кто-то проверял спелость.
Я его выкинул.
На следующее утро оно лежало на подоконнике в кухне, рядом с банкой мёда, которую мы привезли из того дома.
