Я думала, самое страшное в деревне – это когда мужик пьет. Оказалось, страшнее, когда у него есть друг, который наливает.
В Баровниках нашу семью знали все. Колька мой – мужик рукастый, жилистый, с ладонями как лопаты. Когда трезвый, лучше работника во всей округе не сыщешь: и крышу перекроет, и забор поставит, и в огороде поможет, не жалуясь при этом.
А я при нем, Дарья, жена, мать двоих, хозяйка при доме, при скотине, при всем, что дышит и не дышит в нашем дворе. Жили мы ровно, без особой радости, но и без горя, как все в Баровниках живут.
На стене в горнице висела свадебная фотография. Колька, я в фате, а между нами – Серега Рюмин, свидетель.
Стоит, улыбается, руку Кольке на плечо положил. Клавдия Петровна, соседка наша, маленькая, сухая, с платком, завязанным узлом под подбородком, как-то глянула на это фото и сказала мне тихо, без злости:
– Змея, Дашка, она ведь тихо ползет. Пока не укусит – не заметишь.
Я тогда отмахнулась. Думала, это она про свое, про мужа, которого давно нет. А зря не послушала.
Рюмин повадился к нам после того, как Верка от него ушла. Раньше заглядывал по праздникам, а тут стал ходить через день, потом каждый вечер. Приходил без гостинца, руки в карманах, папироса в зубах, на лице ухмылка. Широкий, мясистый, лицо красное, глаза хитрые, юркие, бегают по столу, высматривают, что нальют, чем накормят. Смеялся так, что стаканы на столе подпрыгивали.
Работы у Рюмина не было. Перебивался шабашками, тут забор кому поправит, там дров наколет за бутылку, но главным его занятием было сидеть у чужих столов.
А наш стол стоял ближе всех.
В тот день я с утра наточила косу, сенокос не ждет. Жара давила такая, что куры под крыльцо забились и не вылезали. Я косила с рассвета, платок от пота хоть выжимай, спина горела, руки гудели, а трава стояла по пояс, жесткая, перестоявшая. Колька обещал выйти к обеду, помочь на дальнем покосе. Я ждала.
Полдень прошел, солнце перевалило на другую сторону, тени вытянулись, а его все нет. Пришлось ворошить одной, складывать в валки, таскать к сараю на себе. К вечеру еле добрела до дома, ноги подкашивались, ладони саднили.
Клавдия Петровна окликнула через забор:
– Дашка, а Колька-то твой с Рюминым у магазина сидели. С самого утра. Я за хлебом шла, а они уже там, на лавке, бутылка между ними. Рюмин ему анекдоты травит, Колька хохотал на всю улицу.
Вот ведь как бывает, целый день косишь одна, солнце шкуру палит, а муж в это время на лавке у сельпо, а рядом лучший друг с бутылкой. Я ничего не ответила. Усталость была такая, что даже злиться сил не хватало.
Колька ввалился затемно, мокрый, с перегаром, глаза виноватые, рубашка мятая, штанина в грязи. Ужин я не подала, убрала кастрюлю в холодильник, повернула ключ в спальне и легла. Спать не могла, лежала, слушала, как он за стеной ворочается на диване и бормочет что-то невнятное.
Впервые за все годы мелькнуло, что Клавдия, может, и права, тихо ползет, пока не укусит. Но я отмахнулась. Один раз, бывает. Мужики, лето, жара.
Утром Колька сидел за столом помятый, тихий. Клавдия зашла за солью, и я сказала при ней:
– Сено само себя поставит. А друг твой пусть свою траву косит. Хотя у него, поди, и двора-то не осталось.
Колька не ответил, ложкой по тарелке водил. Клавдия кивнула мне коротко, одобрительно, как кивают тому, кто сказал то, что давно следовало.
Только Рюмин после этого стал ходить еще чаще. Как нарочно.
Деньги я копила на крышу. Откладывала по рублю с каждой продажи: молоко, яйца, творог, что на рынок возила. Прятала в жестяную банку за иконами, туда, где никто не полезет. Банка была тяжелая, приятная в руке, и каждый раз я чувствовала, что растет, копится, значит, будет новая крыша.
В тот вечер я вернулась с огорода раньше обычного. Шла тропкой мимо сеней, окно было распахнуто, и оттуда шли голоса. Рюмин и Колька.
Рюмин говорил громко, раскатисто:
– Да брось ты, Колян. Баба пилит – это нормально, они все такие. Нормальный мужик под каблуком сидеть не будет. Ты ж мне как брат, я ж тебе плохого не посоветую.
Колька молчал. Я стояла у стены, ладони прижала к горячим доскам, ждала: скажет что-нибудь или нет. Не сказал. Только хмыкнул, а потом булькнуло, Рюмин разливал из своей серебряной фляжки.
Что уж тут, стояла, слушала, как чужой мужик учит моего мужа, что я ему ярмо. Не подслушивала нарочно, нет, просто ноги будто к земле приросли.
Вечером, когда Рюмин ушел, я полезла за иконы. Банка была на месте, но легкая, почти пустая. Потрясла: на дне звякнула мелочь. Пальцы стиснули жесть, банка хрустнула, вмялась.
Колька сидел у телевизора. Я поставила банку перед ним. Он побледнел, зрачки метнулись в сторону.
– Он отдаст, – буркнул Колька. – Он же как брат мне. У него сейчас трудно. Я расписку взял.
Расписку я нашла в кармане его рубахи. Мятый тетрадный листок, корявым почерком: «Взял в долг. Верну. Рюмин С.»
Ни суммы, ни даты. Долго держала эту бумажку, потом аккуратно сложила и убрала в карман фартука, не знаю зачем, может, чтобы хоть что-то осталось от тех денег.
На следующий день я пришла к Рюмину. Он жил на краю деревни, двор заросший, забор покосился, на крыльце пустые бутылки в ряд, как часовые. Поставила банку ему на стол и сказала:
– Верни деньги, Серега. Не Колькины – мои. Я их по рублю складывала, пока ты у чужих столов кормился.
Он поднял брови, усмехнулся, развел руками, мол, какие деньги, хозяйка, о чем ты. Я забрала банку и ушла. Через день он позвонил Кольке. Рюмин в трубке хохотал так, что на кухне слышно было. Колька вернулся, глаза в пол.
– Не надо было к нему ходить. Он теперь всей деревне расскажет, что ты деньги клянчила.
Меня качнуло. Ухватилась я за край стола, и мысль пришла ясная, а если сказать, или я, или он? Но загнала обратно. Нельзя мужику друга запрещать, не по-людски.
Только руки дрожали, когда пустую банку ставила за иконы.
У Катюшки, дочки нашей младшей, намечался день рождения. Я готовилась с вечера, пекла пироги с капустой и с яблоками, достала скатерть праздничную, с вышивкой, от бабушки еще. Катюшка ходила по дому притихшая, счастливая, все спрашивала – а папка будет? А точно будет?
Колька обещал. Помылся с утра, побрился, надел чистую рубаху. Я смотрела на него и думала, ну вот, сегодня все будет как надо.
Рюмин пришел ближе к обеду. Встал у калитки, папироса в зубах, крикнул через двор:
– Колян! Пошли на речку, рыба прет! Мужики с Горелова уже ведро натаскали!
Колька вышел на крыльцо. Посмотрел на Рюмина, обернулся на меня. Я стояла в дверях с тарелкой пирогов и не произнесла ни слова. Не просила, не уговаривала, просто ждала. Катюшка выглядывала из-за моей спины.
– Ненадолго, – сказал Колька. – Скоро вернусь.
Не вернулся. Ни к обеду, ни к ужину. Катюшка сидела за накрытым столом, ковыряла пирог вилкой и не плакала, она уже научилась не плакать, вот что было хуже всего. Просто сидела и смотрела на дверь. Пироги остыли, скатерть бабушкина лежала без толку.
Они ввалились, когда стемнело. Рюмин вломился первым, громкий, пьяный, в грязных сапогах. Прошел через порог, натоптал по чистому полу, рухнул на стул и загоготал:
– Хозяйка, чего стол пустой? Мы ж голодные!
Колька зашел следом, пошатываясь, глаза мутные. Рыбы не принесли ни одной. Зато несло от обоих так, что я отступила на шаг.
Катюшка встала из-за стола, ушла к себе и закрыла дверь тихо, без хлопка. Вот этот осторожный щелчок замка во мне все и перевернул. Набрала я воздуха, плечи расправились сами. Подошла к Рюмину, взяла за шиворот и потащила к двери.
Он от неожиданности даже не упирался, только глазами захлопал.
– Пошел вон из моего дома, – сказала я негромко. – И чтоб ноги твоей здесь больше не было.
Вытолкала на крыльцо. Он споткнулся о порог, обернулся.
– Ты чего, хозяйка, совсем...
Я не дала договорить. В сенях на полке лежала его фляжка, забыл в прошлый раз. Швырнула вслед, фляжка звякнула о ступеньку и покатилась в траву.
Вернулась в горницу. Колька стоял посреди комнаты, обмякший, бледный. Я сняла со стены свадебную фотографию, где Рюмин между нами, рука на Колькином плече, и разорвала пополам. Спокойно, глядя мужу в глаза.
– Нет у тебя больше этого друга, – сказала я. – А не согласен – вон дверь.
Колька посмотрел на разорванное фото, на дверь, потом на меня. Снял куртку с гвоздя и вышел. Тихо, как Катюшка.
Осень в тот год пришла рано. Листья облетели до холодов, огород я убирала одна: картошку копала, морковь таскала ведрами в подпол, банки с вареньем расставляла по полкам. Привычная работа, только теперь в тишине.
Колька жил у матери через три улицы. Не звонил. Катюшка ходила к нему по субботам, возвращалась молча, только однажды сказала:
– Папка трезвый. Грустный, но трезвый.
Рюмин деньги так и не вернул. Нашел себе приятеля в Горелове, туда и перебрался пить. Мимо нашего двора обходил по дальней тропке, видела пару раз, как пробирался задами, чтобы не идти вдоль калитки.
Колька вернулся перед первым снегом. Пришел вечером, встал на пороге с сумкой, ничего не сказал. Я посторонилась. Он вошел, повесил куртку на тот же гвоздь, сел за стол. Налила щей. Ели молча.
Рюмина к дому он больше не подпускал, это я знала точно. Но разговаривали мы мало, что-то между нами треснуло в тот вечер и не срослось.
Клавдия Петровна как-то сказала через забор:
– Правильно ты сделала, Дашка. Только ведь Колька-то сам должен был решить. А не ты за него.
Змею я выгнала. А след от укуса остался.
Скажите мне, имела ли я право ставить мужу такой выбор? Или надо было дать ему самому дозреть, даже если дочка за столом сидит одна, а деньги на крышу утекают в чужой карман?