Ульрих Яспер Зеетцен (нем. Ulrich Jasper (Gaspar) Seetzen, 30 января 1767 — сентябрь или октябрь 1811) — немецкий путешественник и естествоиспытатель.
Ульрих Яспер Зеетцен родился в 1767 году в семье состоятельного крестьянина в селении Софиенгроден, расположенном неподалеку от города Евер. В то время эти земли принадлежали Ангальт-Цербстскому княжеству. Помимо Ульриха Яспера, в семье воспитывались еще двое сыновей: Петер Ульрих, ставший священником, и Отто Даниэль, посвятивший себя коммерции.
С 1785 года Зеетцен продолжил свое образование в Гёттингенском университете, где изучал медицину и естественные науки, включая зоологию, ботанику и минералогию. Во время учебы он совершил несколько экспедиций по горным районам Германии, собирая образцы растений и минералов. Его научные работы по естествознанию и статистике были опубликованы в престижных гёттингенских изданиях. В 1789 году он успешно защитил диссертацию.
Зеетцен совмещал в себе качества промышленника и неутомимого исследователя. Его неудержимо влекло в далекие, неизведанные земли, особенно манила Центральная Африка. Путь туда он видел через южную оконечность Аравийского полуострова. «Ничто не привязывает меня к родине, — писал он. — Большая часть образованной Европы проявит интерес ко мне и моему предприятию, и в зависимости от того, сбудутся или нет мои надежды, меня ждет великая слава или великий позор. Подстегиваемый честолюбием и жаждой признания, я намерен попытаться осуществить задуманный план и достичь намеченной цели, или же погибнуть».
Его грандиозное путешествие началось в 1802 году с отъездом из Германии. В 1806 году он достиг Иерусалима, откуда добрался до Мёртвого моря, а затем до Каира. Из Каира, уже приняв ислам и взяв имя Мусы аль-Хакима, он отправился на паломническом судне вместе с другими верующими в Джидду. К 1809 году он находился на пути в Мекку. Там, рискуя жизнью, он сумел проникнуть в храм и зарисовать его план. Это было равносильно тяжкому преступлению по мусульманским законам. В октябре 1809 года Зеетцен, пройдя через Медину и Ходейду, направился к южной оконечности Аравийского полуострова.
В октябре 1811 года, всего через два дня после того, как он покинул Моху, Зеетцена нашли мертвым на дороге в Таиз. Крузе, исследователь и хранитель обширного научного наследия Зеетцена, предполагает, что причиной его гибели могло стать подозрительное поведение, вызвавшее опасения у местных жителей. Вероятно, в его бумагах были обнаружены планы Мекки и Медины, и, по всей видимости, по приказу имама Саны или других исламских властей, Зеетцена отравили по дороге в Таиз. Такая участь постигла бы любого араба, осквернившего святыню.
Зеетцен стал вторым европейским исследователем Аравийского полуострова после Нибура. Его путешествия охватывали обширные территории Сирии, Палестины, Аравийского полуострова и Египта.
Четыре тома путевых дневников Зеетцена на немецком языке, озаглавленные «Reisen durch Syrien, Palästina etc.», были изданы в Берлине в период с 1854 по 1859 год.
…
Силы Зеетцен в себе чувствовал титанические, знаний у него предостаточно... Впрочем, он заметил в них пробел — астрономия. Без астрономических приборов всякое путешествие теряло смысл. А Зеетцен никогда не держал в руках секстанта, не умел определять географические координаты и имел весьма отдалённое представление о математической географии. К тому же астрономические инструменты очень дорого стоят. У него вообще еще нет денег на путешествие, и неизвестно, сколько оно продлится. «Чем. больше денег, тем лучше результат, — думал Зеетцен. — Ведь даже обыкновенные карманные часы с секундной стрелкой и те стоят 60–80 луидоров. А мне нужен секстант, компас, подзорная труба, да мало ли что ещё». В конце XVIII века уже был изобретен и хронометр, позволяющий определять географическую долготу, о нём тоже можно было помечтать. И Зеетцен устремляется на поиски покровителя.
Для этой цели как нельзя лучше подходил барон Франц Ксавер фон Цах, в 1786 году прибывший в город Готу и здесь на горе Зееберг основавший знаменитую обсерваторию. Широко образованный, галантный, блестящий, фон Цах объездил всю Европу и был знаком с такими виднейшими французскими астрономами, как Пьер Лаплас и Жозеф Лаланд. Фон Цах был автором множества статей по теоретической астрономии и весьма популярного руководства по применению секстанта и хронометра. Оп издавал научный журнал «Ежемесячная корреспонденция по изучению земли и неба». Фон Цах поддерживал дружеские связи с семейством герцога Готы Эрнста II и пользовался неизменным покровительством самого герцога.
Фон Цах — звезда первой величины на астрономическом небосклоне Европы. Все помыслы Зеетцена сосредоточились на одном коротком, как выстрел, имени — фоп Цах. Но как пробиться нему, как заявить о себе и заставить в себя поверить?
Единственный, кто может помочь,— это добрый друг и учитель Блуменбах. Ведь именно по его рекомендации Хорнеман, отправляясь на Черный континент, получил поддержку британской Ассоциации для содействия открытию внутренних частей Африки.
Правда, ему, Зеетцену никакие ассоциации не нужны, он хочет сохранить и признание и славу для себя одного, но, быть может, Блуменбах знаком с фон Цахом? И Зеетцен срочно пишет Блуменбаху. Он просит совсем немного, всего лишь секстант, но надеется на большее. А вот и ответ Блуменбаха. Нервно сжимая письмо, Зеетцен читает: «Что касается желания Вашей милости приобрести секстант для Вашего чрезвычайно важного путешествия, то по поводу этого я обратился к господину фон Цаху и вчера получил подробное наставление от этого столь же любезного, сколь и ученого астронома. Начало ответа прилагаю в копии, остальное — в оригинале и смею Вас просить по возможности cкорее вернуть его мне обратно. Буду Вам очень признателен, если Вы мне заблаговременно сообщите более подробные сведения о маршруте, по которому Вы намереваетесь следовать... Примите уверения в моем сердечном участии по отношению к Вашему почтенному начинанию и пожелания его счастливого осуществления. Остаюсь преданный Вам Иоганн Фридрих Блуменбах».
Зеетцен лихорадочно вчитывается в послание фон Цаха. Но что это? Тот пишет, что с подобной же просьбой к нему. обратился некий английский или американский капитан, сохранивший в тайне свое имя и местонахождение; он тоже хочет проникнуть в Центральную Африку, но только с западного ее побережья, и фон Цах предлагает Зеетцену объединиться с этим капитаном. Нет, нет, от подобного предложения следует решительно отказаться! Ведь его путь ведет в Африку с востока. Непременно с востока — через Сирию, Палестину, Аравию, наконец. И потом он, Зеетцен, ни с кем не хочет делить славу!
25 июня 1801 года Зеетцен отправляет фон Цаху письмо, в котором подробно излагает план своего путешествия. Очень большое значение он придает подготовке и поэтому считает необходимым лично познакомиться с господином фон Цахом и получить от пего нужные астрономические наставления, ибо его безумно удручает неумение пользоваться секстантом, в получении которого он также рассчитывает на господина фон Цаха. Он так верит в благосклонность высокочтимого господина фон Цаха, что заранее благодарит его за посильное участие и помощь. Далее Зеетцен писал о том, что хочет устроить свои финансовые дела так, чтобы в начале 1802 года пуститься в дорогу. В лице еврейского хирурга по имени Якобсен он надеется обрести доброго спутника. Через Вену по Дунаю он намерен добраться до Константинополя, провести там несколько месяцев, дабы лучше узнать языки и нравы мусульман, и затем совершить обстоятельное путешествие по малоизведанным землям Сирии и Палестины; оттуда по Красному морю переправиться в Аравию, проследовать по маршруту Карстена Нибура — конечно же, превзойти его —и непременно посетит святая святых ислама — Мекку и Медину; затем добраться до африканских берегов и, присоединившись к попутному каравану, проникнуть во внутренние районы континента.
Во имя чего же он собирается покинуть родную страну, родственников и друзей, не зная, сможет ли он когда-нибудь к ним вернуться? Почему он избирает именно этот путь, какие надежды с ним связывает и отчего венцом своих стремлений считает Африку?
«И если мне повезёт, и я останусь жив, — пишет Зеетцен фон Цаху, — то я надеюсь этим путем достигнуть и западных берегов этой части света, ибо из сообщений большинства путешественников явствует, будто между восточным и западным берегами Африки наличествуют определенные торговые связи. Преимущества моего маршрута будут заключаться в том, что в пути я для владельцев крупнейших наших библиотек и музеев приобрету турецкие, арабские, греческие и персидские манускрипты и печатные книги, произведения искусства, монеты и т. д., что поможет многим научным изысканиям. Все турецкие сухопутные и морские карты, навигационные и астрономические инструменты и таблицы и т.д. могли бы быть переданы мною в распоряжение немецких ученых и стать украшением немецкой обсерватории».
…
А между тем в Европе происходили немаловажные события. Его мольбы о помощи не остались неуслышанными, его труды не пропали даром.
Карстен Нибур вместе с другими учеными высоко оценил научные наблюдения Зеетцена и высказал пожелание, чтобы он пробыл в Сирии по крайней мере еще год. Сведения об этих землях весьма приблизительны, изучены они очень поверхностно, сам Нибур, попав в Сирию в конце своего многотрудного путешествия, был лишен возможности по-настоящему исследовать эту страну. «Ежемесячная корреспонденция» фон Цаха и венский альманах «Сокровищница Востока» фон Хаммера печатали буквально каждое слово Зеетцена, включая даже его частные письма, и прославляли каждую его находку. Однако в судьбе самого фон Цаха за это время произошли некоторые изменения. Скончался герцог Эрнст II, фон Цах занял место обер-гофмейстера овдовевшей герцогини и отбыл с ней в Йену, Эйзенберг и затем на юг Франции. Директором обсерватории на Зееберге и редактором «Ежемесячной корреспонденции» стал Бернгардт фон Линденау, относившийся к путешествию Зеетцена с еще большим трепетом и почитанием.
Первым забил тревогу фон Цах. В статье, напечатанной в «Ежемесячной корреспонденции», он сообщил научному миру, что, судя по последнему письму Зеетцена, путешествие его в опасности. Поэтому необходимо найти средства для должного его завершения. После этого часть расходов по путешествию согласилась взять на себя вдовствующая герцогиня. Новый же герцог Готы Эмиль-Август еще в бытность свою наследным принцем с интересом следил за затеей Зеетцена. Теперь же он милостиво выразил готовность оплачивать его расходы и, кроме того, пообещал посылать ему ежегодно 2000 талеров за пополнение музея Готы. Герцог поручил ему исследование берегов Мертвого моря, о котором в Европе почти ничего не было известно.
Братья выслали Зеетцену 2000 талеров вместо тысячи, которую он просил, и сопроводили деньги письмом. В письме сообщалось, что умер его дядя, оставив ему в наследство свое поместье, что это поместье продано за 17,5 тысячи талеров и что деньги эти могут идти на покрытие расходов Зеетцена.
Обнаружился и еще один покровитель. Настала пора вспомнить, что Зеетцен числился российским подданным и был вправе рассчитывать на поддержку российского императора. Возможно, Александру I показалось заманчивым пополнить географические сведения о заморских странах, интерес к которым питал его великий предок Петр I; возможно, он сам задумывал распространить на Восток сферу политического влияния России; возможно, его одолела просьбами тетка, княгиня Ангальт-Цербстская, но как бы то ни было, едва прослышав о бедственном положении Зеетцена, он велел отправить ему 1000 талеров. 18 января 1805 года Александр писал по этому поводу княгине Ангальт-Цербстской: «Что касается доктора Зеетцена, которого Вы мне постоянно рекомендовали, то я, так же как и Вы, полагаю, что его отважное намерение проникнуть в глубь Африки неизвестными : доселе путями способно принести новые открытия, полезные для развития науки, и заслуживает всяческого поощрения».
Так случилось, что деньги из Санкт-Петербурга пришли первыми, — растроганный Зеетцен тотчас же отвечает благодарственным письмом и просит совета насчет дальнейшего маршрута. «Хотя план моего путешествия во внутреннюю Африку уже решен, может легко случиться, что из-за вредного для здоровья местного климата я буду не в состоянии этот план выполнить. В таком случае с восточного берега Аравии я могу проследовать через Персию, Кандагар, Тартарию и Бухарию, которые теперь граничат с юга с азиатскими владениями Вашего императорского величества, и посетить известные города Балх, Бухару и Самарканд, бывшие некогда резиденцией известного завоевателя Тимура-хромого». Однако предложенная Зеетценом перемена маршрута никак не заинтересовала Александра. Русские войска только что потерпели поражение под Аустерлицем, назревала война со Швецией —путешествия в Аравию, в Самарканд и тем более в Африку императора не волновали.
…
Останавливаться Зеетцен предпочитал у местных христиан или в монастырях. Во времена крестоносцев здесь возникло немало христианских церквей и монастырей, словно притаившихся во впадинах меж гор так, что их не всегда можно заметить из долины. Во время своих поездок Зеетцен насчитал более двадцати маронитских монастырей, двенадцать православных, пять католических (два капуцинских, диалазаристских и кармелитский), армяно-григорианский, яковитский. При входе в монастырь обычно стоят небольшие караван-сараи, где пилигримы могут найти пристанище.
Христиане радушно встречали Зеетцена, хорошо кормили — хлебом, маслом, яйцами, мясом, поили крепким кофе. Кофейные зерна поджаривали тут же в большой железной ложке, толкли в деревянной ступке. Подавали кофе крошечными порциями и без сахара, как и повсюду на Востоке. Его здесь так и называют — «кахва мурра», то есть «горький кофе».
В некоторых монастырях ему предлагали пожить подольше, предоставляли в его распоряжение прекрасные библиотеки. Так Зеетцен на землях, которые казались ему дикими и нецивилизованными, неожиданно обнаружил неисчерпаемый кладезь знаний во всех областях науки. Раньше он считал себя лишь практиком, неспособным к пониманию абстрактных проблем. Теперь же в библиотеках ливанских монастырей он вдруг увлекся философией, с горечью вспоминая, как мало уделял ей внимания в стенах университета. «Где же она теперь, моя покинутая Германия, мои непрочитанные книги, мои непознанные истины!» — восклицал оп.
А в греческом монастыре святого Иоанна Зеетцен обнаружил даже типографию, основанную еще в 30-е годы XVIII века. Здесь печатали тиражом в одну-две тысячи экземпляров книги с цветными иллюстрациями на бумаге, привезённой из Венеции и из Франции, и переплетали их в красную и чёрную кожу.
В монастырях ему нередко задавали вопрос:
— А правда, что европейцы хотят завоевать арабские страны?
Зеетцен становился в тупик. Местные христиане, наверно, уповали на это. Некоторые побуждения к будущему колониализму Зеетцен явно замечал в политике Европы. Но сказать «да» было бы рискованно. Христиане могут проболтаться об этом мусульманам, и те разорвут их и его вместе с ними.
— Едва ли, — отвечал он уклончиво, — потому что ни один европейский султан не разрешит сделать этого другому европейскому султану. Они скорее подерутся друг с другом. Ведь между ними тоже нет мира и согласия.
«В этих краях следует быть осторожным, — думал он, — так как любое твое слово может стать широко известно». Поэтому он выработал для себя целую систему хитроумных правил. В числе их были следующие: «Если хочешь понравиться, ругай Европу и восхваляй их страну»; «Не вози с собой драгоценности, а про деньги говори —(оставил в Дамаске; «Не жалей денег на проводников, тем более если им еще приходится служить тебе переводчиками»; «Не бери охраны у паши, население солдат ненавидит, и ты наживешь много неприятностей». Как мы увидим далее, наш герой не всегда был прав в своей изворотливости — во всяком случае, его судьба убедит нас лишний раз в том, что неискренность, криводушие, приспособленчество не остаются безнаказанными.
…
Ксавер фон Цах, ненадолго приехавший из Милана в Готу, посетил редакцию своего бывшего альманаха. И вдали от Германии он неустанно продолжал следить за его публикациями.
Скромный кабинет Бернгардта фон Линденау был погружен в полумрак. Массивные шкафы с книгами таинственно поблескивали золотом дорогих переплетов. В углу саркастически улыбался мраморный Вольтер.
Одним из первых вопросов фон Цаха было:
— А что слышно о нашем милом путешественнике Ульрихе Зеетцене? Я давно ничего не получал от него. Последние его послания были из Мохи. Если он проник в глубь Аравийского полуострова, то нам придется ждать его прибытия в Басру.
Фон Линденау молчал.
— Он переменил маршрут? Вам что-нибудь известно? — переспросил фон Цах.
— Известно немногое, но большего, верно, никогда и не узнать, — ответил наконец фон Линденау.— Зеетцен убит через два дня после того, как покинул Моху.
— Кем? За что? — в ужасе воскликнул фон Цах.
— Если бы знать! По-видимому, он шел в Таиз.
— Пятьдесят лет назад этим же путем проходила экспедиция Нпбура. Но они там умирали своей смертью.
— Зеетцен убит, — повторил фон Линденау — Англичане из Ост-Индской компании, прибывшие вскоре в Моху, сразу услышали об этом. Я получил письмо от капитана Джеймса Бэкингема.
— Грабители? — спросил фон Цах.
— Едва ли. Он побывал в куда более опасных местах, и все обошлось. Кроме того, он всегда прекрасно ладил с туземцами. Правда, караван из семнадцати верблюдов не мог не вызвать жадное любопытство.
— А зачем так много? — удивился фон Цах.
— Об этом я ничего не знаю. Быть может, он побоялся отправлять из Мохи в Готу все свои коллекции, дневники и рукописи и взял их с собой.
— Ужасная судьба, — прошептал фон Цах, и непонятно было, что он имел в виду: судьбу человека или судьбу коллекций. — Что-нибудь нашли?
— Бэкингем пишет, что ничтожно мало. Уж он бы все разыскал, была бы хоть малейшая зацепка.
— Да, Бэкингем не только моряк и путешественник. Он ведь еще и журналист. Для его «Атенеума» такие материалы очень пригодились бы. «Весь мир следил за путешествием нашего Ульриха», —сказал фон Цах.
— По словам бедуинов, — продолжал фон Линденау, — всю его поклажу было велено доставить имаму. Поэтому не исключена возможность...
— Что вы такое говорите! —воскликнул фон Цах.
— Да, да, не удивляйтесь, — с грустью промолвил фон Линде нау. — После Лодовико ди Вартема мало кто из европейцев рисковал посетить Мекку, а могилу пророка в Медине до Зеетцена, кажется, не видел ни один европеец. Он прислал ценнейшие описания священных городов ислама. К тому же он начертил их планы. Если это заметил хоть один человек, то судьба его была предрешена. Слухи там распространяются молниеносно. Об этом пишет и Нибур. Стоило имаму узнать, что у европейца оказались планы и рисунки их святыни, и он, вне всякого сомнения, мог распорядиться его...
— Убить?
— Возможно, отравить. Правды мы никогда не узнаем.
— Но в облике хаджи Мусы аль-Хакима он ведь, кажется, не вызывал подозрений, — возразил фон Цах.
— Думал, что не вызывает. Верил. И мы вместе с ним. Но ведь еще Нибур предупреждал его: лучше быть любопытным христианином, чем казаться искренним мусульманином.
— Лучше быть, чем казаться...— повторил фон Цах. — Да, это так — всегда, везде, во всем.
— Вряд ли окружающие верили в искренность его обращения в мусульманство. Более того, именно после принятия ислама он стал повсюду вызывать подозрение. Помните, едва он прибыл в Мекку, как его вызвали к эмиру ваххабитов. Зачем? Проводник не спускал с него глаз. А в Мохе перерыли все его вещи. Разве это не было плохим предзнаменованием?
Они замолчали. Им представился маленький упрямый, честолюбивый Зеетцен, его нервность, впечатлительность, навязчивое стремление после Аравии проникнуть в сердцевину Африканского континента. Кто прервал его неудержимый порыв. Кого он увидел перед смертью? О чем думал в последнюю минуту? О чем пожалел? Что вспомнил?
Узнают ли когда-нибудь потомки обо всем этом? Вряд ли. Слишком много прошло времени, слишком много утекло воды, развеялось песка.
Т.А. Путинцева. Следы ведут в пески Аравии. Издательство «Наука», Главная редакция восточной литературы Москва 1986.
Продолжение следует...