Аналитический центр ТАСС начинает цикл публикаций на тему образа будущего – о том, какой мы хотим видеть нашу страну в будущем и как этого достичь? Одним из первых собеседников АЦ ТАСС стал доктор социологических и кандидат психологических наук, основатель РОМИР Андрей Милёхин, который рассказал о секрете «индекса счастья», многопоколенной семье и народнении, роли языка и фантастики в построении будущего.
«Счастье – это когда ты уверен в будущем потомков»
– Андрей Владимирович, предлагаю начать с того, что такое будущее как понятие? И влияет ли на восприятие будущего цивилизационная идентичность?
– Социология и психология времени – одни из самых загадочных сфер. До сих пор нет исчерпывающего объяснения феномена времени, а значит, и того, что такое прошлое, настоящее и будущее. Существуют прямо противоположные точки зрения. Одни считаю, что настоящего не существует, а есть преломление прошлого, которое сразу переходит в будущее. Другие, напротив, говорит, что нет и будущего – есть только то, что мы проживаем сейчас и переживаем как настоящее.
Мне кажется, сейчас важно не утонуть в вопросах вечности. Нам необходимы общий образ будущего, ориентир и чувство оптимизма.
– Что такое «образ будущего» в вашем понимании? Отличается ли он у разных народов или есть нечто универсальное (безопасность, справедливость и др.)?
– Вы наверняка слышали про «индекс счастья». Существует множество сложных методик его расчёта. Но, как показывает мой опыт, чем сложнее формула, тем выше риск превратить её в закрытый и манипулятивный «чёрный ящик».
У Джорджа Гэллапа, выдающегося пассионария, определение счастья было предельно простым и при этом очень точным: счастье – это уверенность в будущем тебя и твоих детей. Вот что является главным. Мне это понимание особенно близко. Человек начинает верить в непрерывность жизни, когда спокоен за своих потомков, за их судьбу и перспективы.
Когда мы замеряли «индекс счастья» (а я достаточно долго был вице-президентом ассоциации Gallup International и отвечал за евразийский макрорегион), то обнаружили важную закономерность: сначала кризис возникает в сознании людей. Появляются внутренняя неуверенность, тревога, социальная депрессия. И лишь затем происходит экономический кризис. А не наоборот, как нам всё время рассказывали.
Так, самые низкие показатели «индекса счастья» в мире начинали проявляться в 2007 году, а уже в 2008-м разразился мировой кризис. В России прослеживалась схожая логика: сначала нарастали усталость и социальная депрессия, подавленность, а затем в 2013 году наступил очередной экономический сбой.
– Да, у нас же принято считать, что бытие определяет сознание…
– Это тезис марксистко-ленинской теории, который местами подозрительно совпадает с либерально-капиталистическим подходом. Но обе модели сегодня явно испытывают ограничения. Сначала люди перестают верить в завтрашний день, и только потом надлом проявляется в общественных процессах. Сейчас не стоит бесконечно зацикливаться на интерпретации прошлого. В книге последнего начальника внешней разведки СССР Леонида Шебаршина «КГБ шутит» есть точный афоризм: «Не стоит возвращаться в прошлое. Там уже никого нет». Очень остроумное замечание.
Возвращаясь к образу будущего, можно спросить: почему сегодня высокий «индекс счастья» наблюдается во многих странах Южной Америки? Во многом потому, что отношение к жизни там более открытое, радостное, эмоционально устойчивое. Когда же высокие значения индекса начали смещаться в страны Африки, это вызывало скепсис. Хотя объяснение достаточно простое: там присутствовало и во многом сохраняется ощущение движения вперёд, динамики и исторической перспективы.
– К тому же там много молодёжи, средний возраст населения Африки – около 20 лет.
– Да, молодое население — важнейший фактор. Добавьте к этому и то, что многие страны Африки лишь 60–70 лет назад освободились от колониального ига. Общество почувствовало перемены, сильный социальный и эмоциональный подъём.
В то же время самые низкие показатели «индекса счастья», когда мы проводили измерения в Gallup International, фиксировались во Франции. Там модель социального государства начала вступать в конфликт с либеральными принципами устройства, а демографические вызовы усиливались миграционной повесткой. В итоге французы стали впадать в коллективную депрессию.
На мой взгляд, если говорить о счастье, то его ключевой компонент – будущее. В движении к нему человек должен видеть позитивную динамику: ощущать, что жизнь улучшается, или хотя бы верить, что улучшения достижимы в обозримой перспективе. Тогда общество бессознательно способно выдерживать трудности, сохранять терпение и веру в их преодоление.
– А россияне каким хотят видеть своё будущее?
– Помимо счастья существует другой важный компонент – справедливость. Человек почти всегда соотносит своё положение с положением других. Скажем, если в Африке большинство людей живут относительно бедно и, соответственно, нет взаимного раздражения, зависти. А в России мы сравниваем себя не с соседями, ближайшим окружением, но с максимальной планкой. Мы сопоставляем себя с ведущими державами мира – с тем, как живут в США, Германии, Великобритании. В этом проявляется особенность русского самосознания: стремление оценивать себя по высшей мерке, чтобы не хуже, чем у мирового лидера, гегемона.
Важно помнить и другое: «индекс счастья» нередко расходится с формальными макропоказателями, включая ВВП.
Почти единственным устойчивым исключением долгое время оставались страны Скандинавии, где высокий уровень благополучия сочетался с относительно высоким ощущением удовлетворённости жизнью. Хотя к этому региону принадлежат разные страны (по истории, этническому составу, политическому устройству), их объединяют два фактора: низкий уровень социального расслоения и культурная установка на умеренность. Во многом именно в этом и заключается ощущение справедливости.
– Итак, образ будущего складывается из счастья и справедливости. А какова роль религий и культурных особенностей в понимании счастливого будущего?
– Когда мы говорим об образе будущего, важно понимать: на протяжении тысячелетий его формировали мировые религии. Их можно разделить на два типа. Одни обещают человеку при праведной жизни и раскаянии спасение и райское бытие – это авраамическая традиция. Другие говорят о множественности жизненных циклов и духовном совершенствовании – это религиозно-философские учения Востока. В обоих случаях заложена модель поведения, дающая человеку надежду. Как только мы пытаемся понять, как реально устроен мир людей, мы неизбежно сталкиваемся с влиянием религиозных систем и культурных кодов.
Сегодня размываются многие наносные границы экономических блоков, политических систем, административных конструкций. И на первый план снова выходят фундаментальные основания. Во-первых, языковые сообщества как носители идентичности. Во-вторых, мировые религии. В-третьих, антропология семьи, о которой часто забывают, хотя именно она формирует устойчивую социальную структуру.
В России исторически сложился патриархальный общинно-экзогамный тип семьи. Его сформировали география, климат и многовековой опыт выживания и развития.
Отсюда и вывод: наше представление о счастье неотделимо, во-первых, от русского языка, во-вторых, от традиционных религий, веками задававших нормы морали, этики и быта, и, в-третьих, от многопоколенной семьи и прочных первичных связей внутри общества.
«России нужно расселение мегаполисов»
– Говоря о семье и демографии, к сожалению, приходится констатировать естественную убыль в России. Говоря прямо, мы вымираем. Что необходимо сделать, чтобы сломать эту тенденцию?
– Нам нужно не ломать, а восстанавливать то, что для страны стратегически важно. Проблемы с рождаемостью не возникли одномоментно – это результат долгих социальных и мировоззренческих процессов.
Исторически Россия не сталкивалась с проблемами рождаемости. Достаточно вспомнить, что Дмитрий Менделеев родился семнадцатым ребёнком в семье директора Тобольской гимназии. По итогам первой всероссийской переписи населения 1897 года он прогнозировал, что через сто лет население страны может достичь 600 млн человек.
Высокую рождаемость можно объяснять по-разному: потребностью в трудовых ресурсах, особенностями уклада жизни, ролью семьи, отсутствием современного индивидуализма. Но факт остаётся фактом: семья долгое время оставалась естественной средой воспроизводства жизни.
Сегодня мы наблюдаем обратные процессы. Во многих странах происходит нуклеаризация семьи – упрощение её структуры семьи до родителей и детей, а нередко и вовсе до одиночного домохозяйства. Это сопровождается старением населения, снижением рождаемости и ослаблением межпоколенческих связей.
Они стали разрушаться постепенно. Сначала менялась роль религии как системы моральных ориентиров. Затем государство во многом подменило традиционные функции семьи, включая авторитет отца и внутреннюю систему ответственности. После этого сама семья стала восприниматься как всё более временная и хрупкая форма союза.
Но, пожалуй, самый сильный удар по демографии нанесла сверхурбанизация. Ещё Георг Зиммель в работе «Большие города и духовная жизнь» описал феномен одиночества человека в мегаполисе. Выходя из среды кровно-соседских и общинных связей, человек одновременно освобождался от контроля, но лишался и поддержки.
Индустриализация и урбанизация дали ощущение личной свободы, однако нередко привели к социальной атомизации. В большом городе человек перестаёт быть частью устойчивой группы и всё чаще существует как отдельная единица в системе обмена и конкуренции. А это рождает стресс, тревогу и не способствует созданию большой семьи.
Сегодня урбанизация во многом доведена до крайности. В перенаселённых «человейниках» трудно радостно заводить детей и воспитывать их, опираясь на опыт старших поколений. Мы в РОМИР чётко прослеживаем эту закономерность: чем дальше семья от земли и чем выше этаж проживания, тем меньше детей. Строительство небоскребов нужно остановить. У нас хватает пространства в отличие от Токио и Манхэттена.
К тому же крайне важно, что чтобы семья была многопоколенная и имела горизонтальную связь. Семья – это не только мама с ребенком, это еще и папа. Причём не государство в виде «Отца народа», а реальный. Это бабушки и дедушки, внуки и племянники, братья и сестры. Поэтому вопрос демографии – это вопрос не только выплат и мер поддержки. Это вопрос среды, типа расселения, качества связей между людьми и восстановления самой культуры продолжения жизни.
– Бесспорно, сверхурбанизация никак не укладывается в российский образ будущего – но что вместо неё?
– Помните, как Высшая школа экономики в своё время активно продвигала идею сверхконцентрации населения в нескольких крупных агломерациях. Сегодня всё очевиднее, что такая модель несёт не только ограничения развития, но и прямые риски для качества жизни, демографии и устойчивости страны.
Что такое агломерации, мегаполисы, гиперурбанизация? Это не просто нейтральные термины – за ними стоит определённая система представлений о том, как должно быть устроено пространство. «Урбан» на латыни – это дословно городское поселение, подчиненное Риму. Мы в этой классификации не имеем никаких шансов, потому что мы для них другие.
Для России вопрос всегда шире: он связан не только с городом как таковым, а ещё с природой, климатом, расстояниями, культурой и образом жизни человека. Здесь показательно значение наших слов «деревня», «город», «столица» в собственной исторической традиции. «Столица» происходит от слова «стол» – это место встречи, обмена, центра принятия решений, где есть княжеский двор, а не просто крупнейший населённый пункт.
Если обратиться к зарубежному опыту, то мы увидим и другие модели развития. После Второй мировой войны США сделали ставку на промышленный рост, и инфраструктуру: дороги, пригородное строительство, расширение пространства жизни, и ещё на контроль постоянного миграционного насоса. Во многом именно этот подход обеспечил демографическую устойчивость и массовое создание семейного уклада в пригородах.
Для России сегодня актуальна схожая модель – не бесконечное уплотнение мегаполисов, а разумное расселение, развитие малых и средних городов, создание современной инфраструктуры вне крупнейших центров. Молодым людям нужны работа, дом, доступная среда и окружение близких.
Это вопрос уже не только демографии, но и безопасности. Жизнь в большом городе сама по себе очень уязвима, что мы видим сейчас по Украине, по арабским странам.
Почему мы российскую демографию народнением называем? Потому что нам от предков досталось огромное пространство – не только ресурсное, но и жизненное. Его необходимо осваивать, обживать и связывать, а не сжимать страну до нескольких точек на карте.
– Тем более что нынешнее развитие коммуникаций и возможность удалённой работы создают условия для децентрализации населения.
– Вы точно подмечаете. Ещё совсем недавно переезд за пределы крупных городов для многих означал резкое снижение качества жизни. Попытки горожан начать новую жизнь в селе нередко превращались в испытание: слабая инфраструктура, бытовая неустроенность, ограниченный доступ к услугам. Для многих это заканчивалось разочарованием и депрессией.
Сегодня ситуация меняется. Пандемия, как бы по-разному её ни оценивали, резко ускорила процессы, которые и без того назревали. То, к чему мы могли идти десятилетиями, произошло за несколько лет. Это касается и логистики, и дистанционного доступа к сервисам, и новых форм занятости.
Мы получили качественно иной уровень доставки товаров, удалённой работы, онлайн-образования, доступа к культурным ресурсам – библиотекам, архивам, музейным коллекциям, аудиовизуальным материалам. Всё это снижает зависимость человека от обязательного проживания в мегаполисе.
Дополнительный импульс дали и технологические изменения последних лет. Современные конфликты наглядно показали значение дронов. Войны нередко совершают технологичные революции – к примеру, появление пулеметов, танков, авиации, ракет. Но то, что произошло с дронами, это, пожалуй, революция, наоборот. Раньше развивалось всё более индустриально и масштабно, а сейчас же технологии перешли в коммуникацию, производство распыляется. Выигрывает гибкость и скорость закупки комплектующих, способность быстро перестраиваться.
Прорыв именно в качестве закупки и устойчивости связи. Неслучайно и то, что дроны массово устремились в небо. Ведь тысячелетиями шла жестокая конкуренция Суши и Моря, стоимости перемещения товара по дороге и судами. Небо даёт альтернативы, пути из плоской конкуренции выходят в трехмерное пространство. Тот, кто может быстро и массово закупать пластик, батарейки, пропеллеры – управляет перемещением в широком смысле, он правит миром.
Война всегда заканчивается, и после мы поймём, насколько поменялись технологии связи и перемещения. Совершенно не обязательно сбиваться в города, где мы начинаем вымирать, болеть, впадать в депрессию. За пределами мегаполисов могут сочетаться природа, пространство, более здоровая среда и при этом современный уровень услуг. Уже сегодня дроны используются для мониторинга территорий, в сельском и лесном хозяйстве, доставке грузов и медикаментов, поисково-спасательных и научных работах.
Пандемия и военная революционная технология дали нам огромные преимущества, которые приумножают наши ценности. Мы же не просто имеем от предков самую большую территорию, мы можем благоустроить большое объемное пространство, столб атмосферы и ближнего космоса над нашими необъятными землями.
«Если мы хотим восстановить демографию, то начинать надо с языка»
– Вернёмся к образу будущего. Когда вы начали перечислять важные факторы, то первым упомянули общий язык. В чём заключается его роль?
– Если мы хотим создать собственное будущее, то должны, как минимум, говорить о нём на русском языке – живом, точном, научном, литературном. Язык – это не просто средство общения. Это способ мышления, система смыслов и форма коллективного самоописания.
Мы ведь неслучайно можем многое понять через происхождение слов. Например, деревня связана с древом, с жизнью среди природы, с укоренённостью. Город – с ограждением, организацией пространства, переходом от родовой общины к более сложной форме совместной жизни и т.д.
В этом смысле показателен и образ Вавилонской башни. Наказанием там становится не разрушение стен, а смешение языков. Люди перестают понимать друг друга, теряют способность действовать совместно и расходятся в разные стороны. Это очень глубокая метафора. Когда слова перестают быть общими, люди начинают терять друг друга. Они могут продолжать строить, производить, двигаться вверх, но уже не вместе, а каждый по отдельности.
Поэтому народнение я рассматриваю как систему взаимосвязанных действий, где нельзя ошибиться в базовых настройках. И первая из них – язык. Его нужно развивать, на нём нужно говорить о будущем, о науке, технологиях, обществе.
Неправильно, когда всё, что связано с будущим, описывается исключительно чужими терминами, начиная от технологии и заканчивая термином «цивилизация». Я это слово пытаюсь избегать, потому что цивилизация изначально закладывает доминирование городской культуры. А во многих макрорегионах она была вторична, особенно у лесных славян, степняков, горцев.
Сейчас это еще острее, ведь латинский претендовал на единый язык именно в рамках построения своей империи. Но сейчас о будущем говорится даже не латинизмами, а чистыми англицизмами. Английский язык – он же исключительно торговый язык. И если мы его используем для общения, то у нас нет будущего, точнее оно не наше. Речь не о борьбе с заимствованиями – сила русского языка как раз в том, что он умеет впитывать и переосмыслять чужое. Речь о другом: язык будущего должен быть нашим.
Если мы хотим восстанавливать демографию, укреплять общество и проектировать завтрашний день, начинать нужно с языка – с возвращения себе права на собственные смыслы и собственные названия будущего.
Поэтому мы предлагаем подход, называемый «народнение».
– Расскажите, пожалуйста, об этом подробнее. Насколько понимаю, этот подход включает в себя не только количество людей, но и качество?
- Здесь приходится возвращаться к базовой психологии. Человек рождается существом биологическим, но человеком в полном смысле становится только в процессе социализации. Известен феномен так называемых «волчьих детей» – случаев, когда ребёнок по разным причинам выпадал из человеческой среды и выживал среди животных. Интересно, что преимущественно среди волков, как наиболее кооперативных млекопитающих, всего несколько случаев описано среди медведей и приматов.
Такие истории, как правило, показывают одно: без включения в человеческое сообщество личность не формируется в полной мере.
Если у ребенка до трёх лет не происходит первичная социализация – освоение языка, развитие второй сигнальной системы, становление самоидентификации, – то затем восполнить это крайне трудно. Уровень развития «волчьих детей» остаётся на базе бессознательных и условный рефлексов. Именно поэтому решающую роль на первом этапе играет семья. Причём не только родители, но и старшие поколения, ближайшее окружение, горизонтальные связи внутри рода. Не случайно у нас было принято обращение «братья и сестры».
Затем следует второй этап социализации – в детских и учебных коллективах, среди сверстников. Здесь человек учится взаимодействию, правилам совместной жизни, ответственности, соперничеству и сотрудничеству. Если первый этап называется паропубертатным, то второй – пубертатный (подростковым).
Третий этап социализации – вхождение в трудовую жизнь, формирование индивидуальности через дело, профессию, созидательный вклад. И сегодня этот этап часто недооценивают. Нам нередко предлагают относиться к труду как к чему-то вторичному, тогда как именно в труде человек реализует способности и ощущает свою нужность.
Поэтому народнение – это не просто вопрос численности населения. Это восстановление полноценной среды развития личности: сначала семья, затем образование и коллектив сверстников, затем трудовые сообщества и радость созидания.
Если хотя бы одно звено выпадает, система начинает давать сбой. Если же эти элементы работают вместе, общество получает не только прирост населения, но и качество человеческого капитала, устойчивость и способность к развитию.
– Восстановление трёх компонентов – это ведь, по сути, воспитание, от которого мы после развала СССР отказались и которое теперь медленно и с трудом пытаемся вернуть.
– Да, это и есть воспитание. Но не абстрактное и не сводящееся к набору лозунгов. Воспитание происходит через пример, участие и повседневную жизнь в малых и средних группах. Иного механизма человечество пока не придумало.
Устойчивое общество начинается не с отдельного индивида, а с первичных социальных доменов – семьи, домохозяйства, ближайшего круга взаимной ответственности. Именно они становятся фундаментом большой общности.
Когда эти базовые структуры сильны, человек с детства получает опыт доверия, сотрудничества, заботы и совместного труда. На этой основе уже выстраиваются школа, профессиональная среда, гражданская солидарность и государство.
В понятии «народнение» неслучайно присутствует древний корень «род». От рождаемости, родителей и родных – к народу и Родине.
Это не просто игра слов, а указание на естественную логику развития общества: большая общность начинается с прочности малых связей.
«В образовании нужно формировать госзаказ»
– Какой, по-вашему, должна быть система образования в будущей России? К нынешней системе у родителей, детей и даже учителей много претензий…
– Прежде всего нужно понять: стремление ко всеобщему высшему образованию неизбежно повлекло за собой упрощение самого образования. Когда мы спрашиваем родителей, почти половина отвечает, что хочет дать ребёнку высшее образование. Почему? Потому что тогда он станет «большим человеком», начальником, займёт престижное место в обществе. Но мало кто задаётся вопросом: действительно ли стране нужно такое количество управленцев и специалистов с одинаковыми дипломами?
Французский антрополог Эмманюэль Тодд обращал внимание на то, что доля людей с высшим образованием в разных обществах выходит на определённый предел и затем стабилизируется. Речь идёт о той части общества, которая готова к длительным интеллектуальным усилиям, риску, высокой мотивации и постоянному саморазвитию.
Кроме того, сама модель «один раз получил диплом – и этого достаточно на всю жизнь» больше не работает. Для предыдущих поколений образование могло быть завершённым этапом. Сегодня это непрерывный процесс: нужно постоянно учиться, переучиваться, спорить, читать, осваивать новое.
В том, что не всем необходимо именно высшее образование, нет ничего страшного. Люди различаются по способностям, интересам, типу мышления, жизненным стратегиям. Обществу нужны не только управленцы и офисные специалисты, но инженеры, технологи, педагоги, медики, рабочие высокой квалификации, исследователи, люди созидательных профессий.
Поэтому один из ключевых вопросов – государственный заказ на образование. Причём формироваться он должен заранее, ещё на школьном этапе. Если мы понимаем, каким хотим видеть будущее страны, то должны ясно отвечать на вопрос, кто именно нам нужен.
Отсюда и значение профориентации, профотбора, раннего сопровождения выбора. Сегодня подросток в 17 лет нередко принимает первое по-настоящему самостоятельное решение в жизни – выбирает профессию. Но на основании чего? Моды, случайных представлений о доходах, влияния социальных сетей? Цена такой ошибки слишком высока, и для человека, и для общества.
– Сейчас систему среднего профессионального образования стали восстанавливать, но это сильно не меняет рынок труда - юристов и экономистов переизбыток, а инженеров и сварщиков нехватка.
– В 1990-е годы мы фактически обрушили целый ряд базовых общественных настроек: бесплатное образование, систему реальной подготовки кадров, доступную медицину, социальное жильё. Многое было демонтировано быстрее, чем создано взамен. В результате возникли серьёзные перекосы в образовании, здравоохранении, общественной безопасности и на рынке труда. До сих пор мы сталкиваемся с последствиями той несбалансированности.
Сейчас же у нас система полностью разбалансирована. Хаотичное коммерциализированное образование, когда непонятно, как дети принимают решения, как определяется набор специальностей, насколько это отвечает вызовам будущего.
Возникает закономерный вопрос: почему общество финансирует подготовку специалиста, а дальше его профессиональная траектория никак не связана с общественным запросом? И наоборот – почему выпускник платной системы образования может приходить в сферу, где критически важны качество и ответственность перед государством и людьми?
Если государство вкладывает ресурсы в подготовку кадров, оно вправе ожидать качества, результата и соответствия стратегическим потребностям страны. Если же речь идёт о сферах, где ключевую роль играет рынок, бизнес должен не только предъявлять спрос, но и участвовать в формировании образовательных программ, брать на себя часть ответственности за подготовку специалистов.
Вопрос не сводится к количеству бюджетных мест или популярности отдельных направлений. Речь идёт о согласовании трёх вещей: интересов человека, потребностей страны и реального запроса рынка труда. Только в этой связке система образования может стать действительно эффективной.
«У России большой потенциал благодаря науке и фантастике»
– Какова роль искусства и науки в создании образа будущего?
– Без них никакого будущего быть не может. Всё начинается с фантазии, мечты, творческого замысла в искусстве, науке, технологиях. Сначала человек способен представить то, чего ещё нет, и только потом воплотить это в реальность.
К сожалению, сегодня самим будущим занимаются недостаточно. Мы много спорим о текущем, обсуждаем тактику, реагируем на кризисы, но редко говорим о социальном будущем как о самостоятельной задаче. Если обратиться к массовой культуре, то значительная часть современной фантастики строится в жанрах антиутопии, постапокалипсиса, киберпанка. Человеку снова и снова предлагают сценарии распада, катастрофы, деградации. Когда позитивных моделей почти нет, общественное воображение начинает работать в сторону разрушения. Люди строят то, что способны представить.
И здесь особенно интересен отечественный опыт.
Советская фантастика во многом была исключением: она предлагала образы созидательного, общего, осмысленного будущего, в котором хотелось жить.
Показательно, что всплески такой литературы часто происходили после тяжёлых исторических потрясений. После Гражданской войны появились сильнейшие произведения Александра Беляева, Владимира Обручева, Алексея Толстого. В послевоенные годы – новая волна: Иван Ефремов, Кир Булычёв, Аркадий и Борис Стругацкие.
То есть даже после тяжелейших испытаний общество рождало не только память о боли, но и энергию мечты. Это важный урок: будущее начинается там, где сохраняется способность воображать лучшее.
– Почему сейчас нет всплеска мысли и мечтаний о светлом будущем? Или это происходит только после катастрофы?
– У России как раз есть большой потенциал. Во многих внешних культурных сценариях сегодня доминирует ощущение безысходности: старение общества, распад связей, кризис морали, страх перед будущим. Это хорошо видно и в кинематографе, и в литературе.
В ряде современных антиутопий будущее изображается как пространство тотального истощения, где человек утрачивает смысл, а общество способность к солидарности. Это симптом культурной усталости.
У нас иной исторический опыт. Русская литература всегда отличалась глубиной психологического анализа, вниманием к внутреннему миру человека, нравственному выбору, состраданию и надежде.
То, что иногда называют «достоевщиной», на самом деле означает способность размышлять о сложном, не упрощая человека до функции или потребителя. А размышление рождает перспективу. Упрощение же почти всегда ведёт к деградации.
Поэтому у России шансов значительно больше. У нас есть, на что опереться. Это народная культура, классическая литература, научная традиция, историческая память, опыт преодоления тяжелейших испытаний.
Недавно меня пригласили в жюри конкурса детских фантастических рассказов. Сначала я отнёсся к этому скептически: показалось, что передо мной набор вторичных сюжетов и внешней «космической» атрибутики. Но затем появились действительно сильные тексты – живые, смелые, с полётом фантазии. И что особенно важно: даже когда авторы поднимали самые острые современные темы, многие сюжеты всё равно приходили к любви, уважению, заботе о ближнем, нравственному выбору. Это означает, что культурный потенциал никуда не исчез. Его нужно замечать, поддерживать и развивать.
– Существует ли у нас такой же потенциал в гуманитарной науке?
– Безусловно. Россия дала миру не только выдающихся писателей и мыслителей, но и великих учёных, причём не только в физико-математической сфере, но и в биологических, гуманитарных и социальных науках. Достаточно вспомнить Ивана Павлова, размышляя о природе поведения и высшей нервной деятельности; Владимира Вернадского, говоря о ноосфере; Владимира Бехтерева, исследовавшего механизмы поведения больших социальных групп.
Возьмём, к примеру, Николая Трубецкого. Потеряв после революции прежний социальный статус и привычный мир, он сохранил главное – интеллектуальную традицию. Уже в Софийском университете в возрасте тридцати лет Трубецкой написал труд «Европа и человечество», ставший одной из отправных точек евразийской мысли.
В этой работе он критиковал евроцентризм и развивал идею самобытности различных народов и культурных миров. Позднее схожие мотивы звучали у Питирима Сорокина с его концепцией культурных суперсистем, у Льва Гумилёва с идеей суперэтносов.
По сути, речь шла об одном и том же: человечество не сводится к единому шаблону, разные народы развиваются по собственным траекториям.
В 1990-е годы нам во многом навязывалась мысль, что существует лишь одна универсальная модель развития. Но реальный мир сложнее. Он многообразен, и именно в этом его устойчивость. Нам не нужно бояться сложных разговоров и различий между обществами. Напротив, как только мы признаём многообразие человеческого опыта, появляется возможность для более зрелого и качественного объединения – не через унификацию, а через уважение к различиям.
– Проблема в том, что людей уже приучили к простому. Взять даже нашу беседу – ведь редкая птица дочитает её даже до середины.
– Объективно такая тенденция есть. Но, во-первых, это не повод упрощать разговор до предела. Напротив, нужно учиться говорить о сложном понятно, ясно и увлекательно. Не так, чтобы текст механически пролистывался, а так, чтобы его было интересно читать тем, кто хочет думать.
Во-вторых, в социальной психологии есть важный вопрос: какое количество людей необходимо, чтобы изменить направление развития всей системы? Обязательно ли для этого большинство?
– Возможно, чуть больше половины? Как говорится, контрольный пакет?
– В психологии существует немало экспериментов на групповую динамику и формирование коллективного мнения. Один из простейших сценариев выглядит так: участникам в парах показывают фотографию незнакомого человека и просят назвать его имя. Затем пары меняются, задание повторяется, и так несколько раундов подряд. Постепенно группа начинает стихийно приходить к общему варианту – наиболее часто звучащее имя закрепляется как «правильное».
Но особенно интересно другое: чтобы изменить складывающийся консенсус, не всегда нужно большинство. Достаточно сравнительно небольшой, но настойчивой группы примерно 25%, которая последовательно предлагает альтернативную версию. Через некоторое время именно она способна изменить мнение остальных.
Я к чему это говорю: для серьёзных изменений в обществе не всегда необходимо ждать 50% поддержки. Часто решающую роль играет активное и ответственное меньшинство – 10% людей,, которые понимают направление движения и готовы последовательно его отстаивать.
Если в обществе есть такая доля думающих, созидательно настроенных людей, это уже мощный ресурс развития. Важно лишь, чтобы они предлагали собственные смыслы, а не жили за счёт чужих шаблонов.
Беседовал обозреватель АЦ ТАСС Эдуард Биров