Зойку поселили в маленькой комнатке, где раньше жила свекровь. Наталья первое время ходила вокруг золовки, как вокруг прокаженной. За стол садилась на противоположный конец, посуду после Зойки незаметно ополаскивала отдельно кипятком.
Матвей же, наоборот, оттаял. Вечерами они сидели на кухне, Зойка, поджав под себя ноги в шерстяных носках, рассказывала обрывками про свою жизнь. Про то, как мыкалась по съемным углам, как бил ее сожитель-забулдыга, да так, что однажды в больнице лицо по кусочкам собирали. Про детей сказала скупо:
— Нет у меня детей. Бог не дал.
Наталья слушала это молча, поджимая губы. В душе у нее не было жалости — только раздражение. «Ну и поделом, — думала она, вымешивая тесто на столе. — Раз жизнь свою с малолетства пустила под откос, неча теперь жалиться. Ишь, на готовенькое приехала. Пока мы тут с Матвеем эту землю пупками рыли, хозяйство поднимали, мать его хоронили, она где-то шлялась. А теперь — «в родительский дом приехала. Больше некуда». И ведь не уедешь никуды. Пропишется, глядишь, и на долю в доме претендовать начнет».
Особенно Наталью бесило, как Зойка смотрит на Матвея. Как побитая собачонка на хозяина. Искательно, преданно. И брат таял. Сначала за ужином рюмку ей наливал, потом стал по хозяйству просить помочь — то в курятнике прибрать, то белье снять с веревки. Наталья ревновала лютой, собственнической ревностью. Это был ее дом, ее муж, ее налаженный быт. И в этот мирок ворвалась прошлая жизнь мужа, грязная, неумытая, с чужими болячками.
А потом Наталья начала замечать странности. По ночам стала просыпаться, как по будильнику, ровно в три часа. Лежала, пялилась в потолок, слушая, как тикают ходики и как скребется мышь под полом. Однажды, когда Зойка задержалась то ли на работе, то ли еще где (устроилась-таки к арендаторам в теплицы огурцы и помидоры зимой выращивать), Наталья не выдержала. Она зашла в комнату золовки.
В комнате было чисто, даже слишком. Вещи разложены по стопочкам, кровать заправлена по-армейски ровно. Наталья открыла шифоньер. Пальто, пара кофт, старый платок. Под платком — ничего. В тумбочке — расческа, зеркальце, дешевая помада. И тут, за прикроватной иконкой, стоящей тыльной стороной, она нащупала узелок. Не платок, а какой-то тряпичный комочек. Развернула — и похолодела. Маленькая скрутка, а в ней какие-то пуговицы, нитки намотанные на огрызок карандаша, цепочка порванная, потемневшая от времени и фотография незнакомого мужчины.
— Господи Иисусе, — выдохнула Наталья и сунула узелок обратно. В висках застучало. Она не была суеверной бабкой из глухого леса, но в деревне, где жизнь напрямую зависит от того, сдохнет скотина или нет, такие вещи мимо глаз не проходят.
Она не стала говорить мужу сразу. Решила выждать. Может, показалось? Может, Зойка в городе каким-то дурацким гаданиям научилась? Но через три дня Матвей, чинивший загон для Буренки, пришел в дом белый как мел. В руке у него были ржавые гнутые гвозди, найденные под порогом коровника, и большая игла, воткнутая прямо в дверной косяк.
— Наташ, глянь, это что за баловстро? — спросил он с надеждой.
Наталья, увидев это, вытерла руки о фартук и села мимо табуретки, прямо на пол. Нет, не баловство. Это была классика деревенской черной порчи. «На смерть скотины, на разлад в семье», — шептали старухи на завалинках.
Вечером разразился скандал. Не просто крик, а глухой, страшный разговор на кухне под висячей лампой.
— Ты это в дом принесла?! — Матвей швырнул гвозди на стол. Зойка вжала голову в плечи, губа ее затряслась, шрам налился кровью.
— Да вы что, ополоумели? Креста на вас нет! Я к вам с добром, а вы...
— С каким добром, змея?! — взвилась Наталья. — Ты нам всю скотину извести хочешь? Дом отжать? Или ты просто завидуешь, что у меня мужик при деле, а ты — баба с помойки, ни роду, ни племени?
Зойка кинулась к брату, упала на колени, вцепилась в его руку:
— Побойся Бога! Матвей, это не мое! Подкинули! Наталья твоя меня из дома выжить хочет, вот и выдумывает!
Но тут вмешалась сама судьба. В сенях грохнуло ведро. Матвей вышел посмотреть и вернулся с тряпичной куклой. Маленькая, сшитая из грубой мешковины, без лица, вся истыканная ржавыми иголками, словно еж. Кукла лежала прямо в его рабочем ящике с инструментами.
— И это тоже я подкинула? — тихо, с каким-то даже облегчением спросила Наталья. Улика была неопровержимой. Чужому человеку незачем лезть в гараж к мужику, чтобы подбросить куклу. Это мог сделать только тот, кто живет в доме.
Матвей долго смотрел на сестру. В его глазах Наталья увидела не гнев, а смертную муку. Он вспомнил, как отец перед смертью держался за сердце и звал Зойку. Как мать плакала. И вот финал.
— Уходи, Зоя, — голос у него стал чужим, деревянным. — Уходи сейчас. Не могу я тебя видеть. Бог тебе судья.
На дворе стоял трескучий февраль. Ветер выл волком, заметая дороги, столбик термометра упал ниже тридцати. Зойка не кричала, не плакала. Она медленно поднялась с пола, отряхнула колени. Посмотрела на Наталью долгим, нехорошим взглядом, от которого у той мурашки побежали по спине, и пошла собирать свой дерматиновый чемодан. Через полчаса хлопнула калитка. Матвей сидел за столом, обхватив голову руками, и молчал. Наталья задернула шторы поплотнее и разожгла печь пожарче. «Ну и скатертью дорожка», — сказала она себе, но на душе было муторно.
Зойка пропала. Сначала Матвей держался, потом начал названивать ей на мобильный — длинные гудки, а потом «абонент временно недоступен». Снег замел все следы. Наталья успокаивала мужа:
— Да нашла, поди, собутыльников на станции, уехала в район. Не маленькая, двадцать лет по свету моталась, не пропадет. Сменила симку, чтоб мы ее не доставали.
Матвей кивал, но пить начал. Сначала по стопке перед ужином, потом по две, а к началу марта уже глушил водку стаканами, как воду. Наталья ругалась, плакала, била посуду — бесполезно. Мужик сломался. Ему снилась покойная мать, стоявшая босыми ногами в ледяной воде по колено, и молчащая. Снился отец с лопатой, откидывающий снег, хотя снега вокруг было по горло. Снилась маленькая Зойка с косичками, которая бежала встречать его из школы, спотыкаясь в сугробе.
*****
Весна в том году пришла поздно, но бурно. Снег сошел в три дня, превратив улицы в реки. В овраге за околицей, там, куда свозили снег с улиц всю зиму, первыми зазеленели проталины. Местный тракторист Петрович, расчищая подъезд к ферме, зацепил ковшом что-то тяжелое, не поддающееся. Сначала подумали — бревно, или мешок с тряпьем. Оказалось — человек.
Зойка лежала лицом вниз, свернувшись калачиком, словно ребенок в утробе. В одной руке зажат дерматиновый чемодан, в другой — бесполезный разряженный телефон. Замерзла насмерть. Идти ей было некуда, а пурга та была такая, что в двух шагах ничего не видно.
Матвея на опознание везли на уазике участкового. Он не плакал. Он просто молчал, глядя в одну точку. Но дома, когда Наталья попыталась его обнять, он отстранился, и в его глазах она увидела такую пустоту, что ей стало страшнее, чем от любых криков.
Гром грянул через неделю после похорон. Участковый, зашедший «на минуту, чисто по-соседски», сообщил, не глядя в глаза, что вскрытие показало беременность. Срок маленький, около двух месяцев. Может, от того самого мужика, с которым она встречалась осенью. А может, и нет. Кто ж теперь разберет.
Наталья, услышав это, стоявшая у печки с ухватом, почувствовала, как пол уходит из-под ног. «Зойка… беременная… А мы ее в чем мать родила, в мороз, почитай, вытолкали. Две души загубили», — стучало в голове.
— Я сестру… и племянника нерожденного… в овраг… — Матвей не договорил. Он завыл. Не заплакал, а именно завыл, по-звериному, уткнувшись лицом в клеенку кухонного стола.
С этого дня жизнь в доме Грачевых пошла наперекосяк, словно кто-то сглазил. Курица, сидевшая на яйцах, вдруг сдохла, за ней начала кашлять Буренка. Ветеринар сказал — воспаление легких, а Наталья знала — порча. Только не Зойкина порча, а та, что они сами на себя навлекли своей злобой и неправдой.
Ведь это Наталья подкинула иголки в коровник. Это она сшила куклу из старого носка и истыкала ее иглами, купленными тайком в райцентре. Это она, мучимая дикой, звериной ревностью к прошлому мужа и страхом потерять дом, подстроила «подклад». Она думала: «Ну выгонят Зойку-потаскуху, и дело с концом. Уедет обратно в город куда-нибудь, будет там квасить».
Ей и в страшном сне не могло присниться, что Зойка, эта гордая и битая жизнью баба, не поедет на вокзал. Что она от отчаяния и обиды будет до ночи сидеть в заброшенном клубе, а потом, когда поймет, что замерзает, попытается вернуться в овраг, где меньше ветра, да и не дойдет.
Страх накрыл Наталью липкой волной. Она перестала спать. Ей стало казаться, что из углов комнаты Зойки тянет холодом, а по ночам скребется не мышь, а кто-то другой. Она бегала в церковь, ставила самые толстые свечи, но исповедаться в главном грехе так и не решилась. «А вдруг Матвей узнает? Убьет ведь, или в тюрьму посадят за клевету?». Ночами она лежала и думала: «И что теперь? Мне за эту дуру-непутевую всю жизнь теперь расплачиваться?»
Расплата пришла, откуда не ждали. В июне, когда огород уже вовсю колосился, а Матвей понемногу начал выходить из запоя, целыми днями молча ковыряясь в тракторе, позвонил сын Иван. Голос у него был чужой, сдавленный. Невестка, Катюша, тоненькая городская девочка, которую Наталья так ждала в гости, чтобы учить солить огурцы и печь блины, потеряла ребенка. Замершая беременность на большом сроке. Внука, первого, долгожданного, не стало в одночасье.
Наталья, услышав это в трубку, словно окаменела. Перед глазами встала не Катюша, не сын, а Зойка. Молодая, семнадцатилетняя, в ситцевом платье, как на старом пожелтевшем снимке в комоде. Стоит и улыбается, а на лбу еще нет шрама, и губа целая.
— За грехи, — прошептала Наталья в пустоту. — Это мне за подклад. Бумерангом. Наталья ты дурра, дурра ты беспросветная.
Матвей, услышав новость от жены, не сказал ни слова. Он только посмотрел на нее долгим взглядом своих светлых, выцветших от слез и водки глаз, взял ключи от старенького трактора и ушел в поле. И в этом молчании было больше приговора, чем в любых словах.
А в доме повисла тяжелая, нежилая тишина. Тишина, в которой слышно, как по углам шуршит подклад, сотканный не из черных ниток и иголок, а из человеческой злобы, зависти и лжи. Наталья сидела на кухне одна, смотрела на остывшую печь и понимала: тепла в этом доме больше не будет никогда. Зойку она выгнала, а вместе с ней выгнала и душу из этого дома. И не вернуть уже ни первую, ни вторую.
Может, конечно, одно с другим никак не связано, но Наталья уверенна на сто процентов – за грехи! Ибо какой мерой меряете, такой и вам будет отмерено. Так и случилось.
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подписаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.