Когда спасатели нашли его, он сидел, прислонившись к стволу лиственницы, и тихо раскачивался. Был разгар июля, но он дрожал от холода так, что стучали зубы, а в его глазах застыл ледяной, нечеловеческий ужас. Он не реагировал на вопросы и только твердил одно-единственное слово, шепча его пересохшими губами:
— Тепло… тепло…
Он был геологом из партии в пять человек, пропавшей три недели назад. Из пятерых выжили только двое. Трое остальных словно растворились в тайге, не оставив после себя ни тел, ни следов борьбы. Лишь идеально круглые, оплавленные пятна на мху и тонкая ученическая тетрадь, которую второй выживший судорожно прижимал к груди.
Его звали Павел Силантьев. И в его дневнике, выведенная дрожащей рукой, была найдена запись, ставшая ключом к разгадке этой жуткой тайны:
«Каждую ночь видим вдали костры. Сначала думали — люди. Теперь не знаем. Они не греют. Они просто смотрят».
Официально причиной трагедии назвали «групповой психоз на фоне крайнего истощения». Но что на самом деле заставило пятерых опытных таёжников потерять рассудок? Что это за огни, которые, по слухам, до сих пор горят в мёртвой долине Сары-Кель?
Эта история — попытка восстановить события, которые официальный отчёт предпочёл скрыть.
ЧАСТЬ 1. ПЕРВЫЕ КОСТРЫ
Июль 1971 года. Тайга дышала густым, смолистым зноем, который не приносил облегчения даже ночью. Группа геологов из пяти человек разбила свой временный дом на плато Сары-Кель — высоком, продуваемом ветрами пятачке, с которого вековой лес расстилался до самого горизонта безбрежным, волнующимся морем хвои.
Коллектив подобрался крепкий, таёжный. Руководил всем Степан Егорыч Ковалёв — человек с обветренным, будто вырезанным из дерева лицом и спокойной уверенностью во взгляде, какую даёт лишь тридцатилетний опыт хождения по диким местам. Он на любую чертовщину имел в запасе рациональное объяснение и байку из прошлой экспедиции. За юмор и боевой дух отвечал Анатолий Гринько, бурильщик, чья гитара и неиссякаемый запас анекдотов были лучшим лекарством от усталости. Его напарник, Игорь Северов, был полной противоположностью — молчаливый, угловатый мужчина из местных, казалось, слившийся с лесом и понимавший его без слов. Топограф Вадим Лыков, интеллигентный очкарик, жил в мире своих карт и расчётов. Замыкал группу самый молодой — двадцатиоднолетний техник Павел Силантьев, для которого эта экспедиция была первым настоящим испытанием.
Первые дни текли в монотонном, предсказуемом ритме. Подъём с первыми лучами, обжигающий чай и тушёнка, а после — тяжёлая работа под аккомпанемент ненасытного гнуса. Бур вгрызался в каменистую почву, карандаш топографа скользил по бумаге, молоток Павла отбивал образцы керна. Вечерами они собирались у костра, и Гринько брал гитару. Её тихие аккорды, казалось, были единственным, что нарушало вековое молчание этих мест.
Всё изменилось на четвёртую ночь. Павел вышел из палатки, разбуженный жаждой. Ночь была холодной и кристально ясной. И в этой звенящей тишине, на склоне соседней сопки, он увидел его. Огонёк. Маленькая точка ровного, красноватого света, неподвижно горевшая на границе леса. Она не пульсировала, не дрожала на ветру, а висела в темноте, словно прожжённая в чёрном бархате неба дыра.
Утром его рассказ не произвёл особого впечатления.
— Пастухи, — авторитетно заявил Степан Егорыч. — Или охотники. Места хоть и глухие, но не мёртвые.
Гринько усмехнулся: — Может, инопланетяне, Пашка? Тарелку свою потеряли, ищут.
Только Северов, чистивший ружьё, нахмурился и тихо бросил, ни к кому не обращаясь: — Не ходят сюда пастухи. Место гиблое.
Днём, работая в том квадрате, они из любопытства подошли к месту ночного огня. Степан Егорыч долго ходил по поляне, разгребая сапогом мох, приседал, растирал землю между пальцами.
— Ничего, — наконец произнёс он, и в его голосе впервые послышалось удивление. — Ни золы, ни следа. Будто и не было ничего.
Следующей ночью огонь вспыхнул снова. На том же месте. Немигающий, отчуждённый, он словно наблюдал за ними из темноты. Мужчины долго стояли у своего костра, глядя на чужой. Шутки Гринько смолкли.
— Не дымит, — задумчиво протянул он. — И не трещит, поди. Слишком ровно горит.
— Сквозняк в земле, газ выходит, — нашёлся Степан Егорыч, хотя и его уверенность уже дала трещину. — Видали мы и не такое на Ямале.
Но на следующую ночь рациональные объяснения закончились. Огонь снова горел, но теперь он был заметно ниже по склону. Ближе. Он словно сделал шаг им навстречу. Пятеро мужчин стояли в напряжённом молчании. Чувство уюта, которое давал их собственный костёр, испарилось. Теперь казалось, что это лишь маленький островок света в океане враждебной тьмы, и эта тьма смотрит на них чужим, огненным глазом.
После долгой паузы Гринько нервно хмыкнул и задал вопрос, который повис в холодном воздухе:
— Егорыч… А он точно один?
В ту ночь Павел Силантьев оставил в своей тетради запись, ставшую пророческой:
«Костры будто смотрят на нас. Ждут чего-то».
ЧАСТЬ 2. СМЕХ В ТАЙГЕ
День прошел в глухом, сдавленном напряжении. Люди работали молча, двигались резко, то и дело бросая косые взгляды на зловещий склон. Тайга, казалось, чувствовала их страх и отвечала на него гнетущей тишиной. Вечером, когда в сумерках должен был вот-вот вспыхнуть чужой огонь, Степан Егорыч с силой воткнул топор в колоду.
— Хватит. Собираемся, — его голос был твёрд. — Северов, Павел, со мной. Гринько, Лыков — остаётесь в лагере. Ружьё наготове. Пойдём и посмотрим, что это за фокусник.
Они шли сквозь густеющий мрак, и лес вокруг менялся. Он не просто темнел — он замирал. Привычные ночные звуки — стрекот сверчков, шелест мелкой живности, далёкий ух совы — стихли, словно кто-то накрыл тайгу звуконепроницаемым колпаком. Остался лишь хруст веток под их собственными ногами, звучавший в этой мёртвой тишине оглушительно громко.
Впереди, как маяк, горел всё тот же красноватый, неподвижный огонь. По мере приближения становилось ясно, что Степан Егорыч был прав: дыма не было. Не было и привычного запаха горящего дерева. Воздух оставался холодным, пахнущим влажным мхом и прелью.
— Что за чертовщина, — пробормотал Северов, крепче сжимая ружьё. Он, выросший в этих лесах, выглядел сейчас более встревоженным, чем остальные. Он чувствовал, что нарушен какой-то древний, неписаный закон.
Когда до цели оставалось не больше сотни метров, огонь вдруг моргнул и погас. Исчез. Мгновенно, без затухания, будто кто-то щёлкнул выключателем. Тьма обрушилась на них, плотная и осязаемая.
— Стоять, — прошипел Степан Егорыч, вскидывая фонарь. Луч выхватил из мрака лишь стволы деревьев и переплетение корней.
Они замерли, превратившись в слух. Но тишина была абсолютной. Ни звука. Ни шороха. Будто тот, кто зажёг огонь, растворился вместе с ним.
Осторожно, освещая каждый шаг, они добрались до поляны. И снова — ничего. Трава не примята, мох не тронут. Но когда Павел, повинуясь какому-то инстинкту, опустился на колени и провёл рукой над землёй, он отдёрнул её, как от ожога.
— Горячо!
Степан Егорыч посветил фонарём. Под тонким слоем листвы они увидели небольшой, идеально круглый пятачок тлеющих углей. Они не дымились, но излучали сильный, сухой жар, от которого земля вокруг оставалась ледяной. Не было ни пепла, ни обгоревших веток. Просто горсть раскалённых докрасна камней, появившихся из ниоткуда.
— Камни… они гудят, — прошептал Северов, прислушиваясь.
И действительно, от углей исходил едва уловимый, низкий гул, похожий на звук трансформаторной будки.
В этот момент Северов резко вскинул голову и обернулся в сторону леса.
— Слышали?
— Что? — напрягся Степан Егорыч, направляя луч фонаря во тьму.
— Смех… — неуверенно произнёс Северов, его лицо в свете фонаря стало бледным. — Тихий такой. Будто ребёнок смеётся. Далеко.
Они вслушивались, пока в ушах не зазвенело. Тишина.
— Показалось, — отрезал Степан Егоры-ч, но его голос прозвучал неубедительно. — Усталость, нервы. Возвращаемся в лагерь. Быстро.
Обратная дорога превратилась в бегство. Им казалось, что из-за каждого дерева, из густой тьмы за ними наблюдают десятки невидимых глаз. Тот тихий, призрачный смех теперь чудился в каждом треске ветки.
В лагере их встретили встревоженные Гринько и Лыков. Рассказ о гудящих камнях и смехе в тишине был выслушан в гробовом молчании.
— Да это болотные огни, Егорыч! Газ! — почти выкрикнул Гринько, отчаянно цепляясь за последнюю соломинку рациональности. — А смех… эхо, мало ли!
— Какой, к чёрту, газ? — огрызнулся Северов. — Ты хоть раз видел, чтобы газ смеялся? Это место нехорошее. Старики говорили, сюда ходить нельзя. Духи огня тут живут.
— Прекратить панику! — рявкнул Степан Егорыч. — Никаких духов. Завтра разберёмся. Всем спать.
Они уже собирались расходиться, когда Лыков, всё это время молча смотревший в темноту, тихо позвал:
— Степан Егорыч… посмотрите.
Все обернулись.
На том склоне, где они только что были, снова горел огонь. Но теперь он был не один. Второй, точно такой же, вспыхнул на противоположной стороне долины, за их спинами.
Два немигающих красных глаза смотрели на их маленький лагерь из ночной тьмы. Они оказались в ловушке между двух огней.
В ту ночь никто не спал. А утром из своей палатки выполз бледный, осунувшийся Гринько. Он сел у догорающего костра и, глядя в одну точку, глухо произнёс:
— Я их видел. Ночью, у края света… Люди. Только… без лиц. Просто тёмные фигуры в пламени.
ЧАСТЬ 3. ТИШИНA И ГОЛОСА
С этого утра экспедиция перестала быть экспедицией. Она превратилась в осаду, где врагом было нечто невидимое, сводящее с ума своей непостижимостью. Работа встала. Буровое оборудование, карты, образцы пород — всё это теперь казалось бессмысленным хламом из другой, нормальной жизни. Единственной целью стало выживание, единственным занятием — мучительное ожидание ночи.
Атмосфера в лагере стала густой и липкой, как болотная трясина. Дни тянулись бесконечно. Аномальная, изнуряющая жара не спадала даже ночью, выматывая и без того истерзанные нервы. Воздух пропитался постоянным, едва уловимым запахом гари, хотя нигде ничего не горело. И самое жуткое — изменились звуки. Тайга замолчала. Исчезли птицы, затихли насекомые. Остался лишь низкий, монотонный гул, который, казалось, исходил от самой земли, проникал в кости и давил на барабанные перепонки.
Люди ломались на глазах, каждый по-своему. Гринько, прежде душа компании, окончательно замкнулся, постоянно что-то беззвучно шепча и испуганно оглядываясь. Северов почти не спал, его глаза лихорадочно блестели. Он сидел у костра, обхватив голову руками, и качался из стороны в сторону, повторяя одну и ту же фразу:
— Они не снаружи. Они внутри головы. Они лезут внутрь.
Напряжение выливалось в приступы иррациональной паранойи. Однажды ночью Павел проснулся и увидел, как Лыков прячет под свой спальник единственный коробок спичек.
— Чтобы они не добрались, — прошептал топограф, заметив взгляд Павла. — Они огня боятся. Нашего огня.
На следующий день Гринько и Северов едва не подрались из-за фляги с водой, обвиняя друг друга в том, что кто-то «отпивает лишнее». Степан Егорыч пытался поддерживать дисциплину, но его приказы тонули в общем апатичном отчаянии. Его собственный страх прорывался в мелочах: он начал по нескольку раз на дню пересчитывать патроны, словно готовясь к бою с невидимым врагом.
Однажды вечером, когда они сидели у своего догорающего костра, случилось нечто, окончательно разрушившее остатки здравого смысла. В нескольких метрах от них, на пустом месте, прямо из мха, вспыхнул маленький огонёк. Он появился без дыма, без треска, словно кто-то невидимый чиркнул гигантской спичкой. Пламя было тёплым, живым, но абсолютно бесшумным. Мужчины в ужасе отпрянули.
— Оно само… — прошептал Павел. — Никто не поджигал.
Огонёк погорел с минуту и так же внезапно исчез, оставив после себя лишь тёплое пятно на земле.
В ту ночь исчез Вадим Лыков.
Никто не слышал, как он ушёл. Его спальник лежал на месте, аккуратно застёгнутый. Но внутри было пусто. А на брезенте, там, где должна была лежать его голова, виднелся маленький, идеально круглый прожжённый след. И горстка серого, тонкого, как пыль, пепла. Рядом лежал его блокнот. Вместо привычных карт и схем все страницы были испещрены странными узорами, похожими на созвездия или сложные спирали, сходящиеся в одной точке.
После этого в лагере поселился животный ужас. Тишина начала говорить. Сначала это был едва различимый шёпот на грани слуха, который можно было списать на гул в ушах. Но вскоре голоса стали отчётливыми. Они звали их по именам, доносясь отовсюду — из-за деревьев, из-под земли, из глубины пустой палатки. И били по самому больному.
— Степа-а-ан… — услышал Ковалёв тихий, до боли знакомый голос своей покойной жены. — Иди ко мне, тут тепло…
Он вскочил, его лицо исказилось. — Маша?..
— Паша… сынок… ты почему не дома? — шептал Павлу голос матери, ясный и близкий, словно она стояла у него за спиной.
Они перестали понимать, что реально, а что — игра воспалённого воображения. Мир вокруг них распадался на части. И посреди этого безумия, каждую ночь, вокруг лагеря загорались всё новые и новые костры. Они больше не прятались. Они стояли плотным, молчаливым кольцом. Тёплые. Близкие. И ждали.
ЧАСТЬ 4. РАЗЛОЖЕНИЕ
Безумие накрывало лагерь медленно, но неотвратимо, как таёжный туман. Оставшиеся четверо геологов перестали быть единой группой. Каждый замкнулся в своём собственном кошмаре, отгородившись от других стеной молчания и подозрений. Рациональное мышление отказало, уступив место животному, первобытному страху. Единственное, что они теперь делали с маниакальной одержимостью, — это записывали. Степан Егорыч вёл судовой журнал, Гринько царапал что-то на обрывках карт, Павел заполнял свою тетрадь. Казалось, будто сам процесс документирования ужаса давал им иллюзию контроля, последнюю ниточку, связывающую с реальностью, которая рвалась на глазах.
«Огонь в лагере. Прямо у палатки. Не обжигает. Смотрел на него час. Он дышит. Тихо так… вввдох… выыыдох… Северов совсем плох. Всё повторяет свои сказки про духов огня. Смотрю на него и думаю о Лыкове, который уже там. Может, и он теперь так дышит огнём, как эти тени?» — выводил в журнале Степан Егорыч. Его твёрдый почерк начальника превратился в рваные, скачущие буквы.
Огонь больше не был чем-то внешним. Он стал частью их быта. Вспыхивал то в котелке с остывшей кашей, то на брезентовой крыше палатки, оставляя после себя лишь тёплое пятно, но не прожог. Он стал ручным, домашним, и от этого — ещё более чудовищным.
Гринько перестал разговаривать с людьми. Он часами сидел, раскачиваясь, и что-то шептал, обращаясь к маленьким огонькам, которые теперь вспыхивали и гасли прямо у его ног. Он протягивал к ним руки, словно греясь, и улыбался блаженной, жуткой улыбкой. Однажды он поднял на Павла мутные, пустые глаза и отчётливо произнёс:
— Это не костры. Это кто-то дышит огнём. Они нас выдыхают. Скоро и мы так будем.
Ночью исчез Северов. Его не искали. Все знали, что это бесполезно. Он просто вышел из палатки, сказав, что «старики зовут», и не вернулся. Утром на его спальнике, как и на спальнике Вадима, осталась лишь горстка пепла и едва уловимый запах гари. Теперь их было трое.
Решение уходить пришло само собой, без слов. Просто утром Степан Егорыч начал молча собирать рюкзак, вытряхивая из него ненужные образцы пород. Павел и Гринько, двигаясь как сомнамбулы, последовали его примеру. Они бросили всё — оборудование, палатки, большую часть припасов. Взяли только воду, остатки сухарей и оружие.
Но тайга их не отпускала.
Тропа, по которой они пришли, исчезла, растворилась в непроходимом буреломе. Они пытались идти по компасу, на восток, но стрелка бешено плясала, отказываясь указывать направление. Местность будто издевалась над ними, меняясь на ходу. Знакомые ориентиры — скальный выступ, высохшая сосна — смещались, появлялись не там, где должны были быть. Воздух стал плотным, тяжёлым, пропитанным жаром. Над землёй стелился красноватый туман, искажающий расстояния и формы.
Они плутали несколько часов, возвращаясь на одно и то же место — к трём поваленным берёзам, — пока окончательно не выбились из сил. Степан Егорыч, обессиленно опустившись на землю, уронил голову на руки. Впервые за всю экспедицию он выглядел сломленным.
— Водит, — прохрипел он. — Леший водит.
И тогда они это увидели.
Впереди, сквозь красноватую дымку, показалась поляна. На ней, выстроенные в идеально ровный ряд, как солдаты на плацу, горели десятки костров. Они тянулись от края до края, образуя безупречную огненную линию, перекрывающую им путь.
В каждом пламени стоял тёмный, неясный силуэт. Они не двигались. Они просто стояли внутри огня, молчаливые и бесформенные, и смотрели на троих заблудившихся людей.
Гринько, который всё это время шёл, тупо глядя себе под ноги, вдруг поднял голову. Его лицо озарилось радостным, безумным узнаванием.
— Так вот вы где, — прошептал он. — А мы вас ищем… Там тепло, Пашка. Слышишь? Зовут.
Он тихо всхлипнул и медленно, как во сне, пошёл вперёд, прямо к огненной стене.
— Гринько, стой! Назад! — закричал Степан Егорыч, пытаясь встать, но его голос утонул в густом, звенящем мареве.
Павел смотрел, оцепенев, как фигура товарища приближается к ближайшему костру, входит в него и растворяется без звука, как сахар в горячем чае. Огонь на мгновение вспыхнул ярче, а потом снова стал ровным и спокойным.
И тогда силуэт внутри него шевельнулся. Он медленно поднял руку, словно маша им на прощание.
ЧАСТЬ 5. ЭВАКУАЦИЯ
Сколько времени они провели в лесу после исчезновения Гринько, Павел не помнил. Два дня? Три? Дни и ночи слились в один бесконечный, пульсирующий кошмар. Время потеряло смысл, превратившись в вязкую, горячую субстанцию. Он помнил только багровый туман, постоянный запах пепла и кольцо огней, которое сжималось вокруг них каждую ночь, подступая всё ближе. Они больше не бежали. Бежать было некуда. Просто сидели, прижавшись спинами друг к другу, — он и Степан Егорыч. Начальник партии уже ничего не говорил, только крепко сжимал в руках бесполезное, так ни разу и не выстрелившее ружьё, и тихо раскачивался, что-то напевая себе под нос — не то молитву, не то детский стишок.
Павел продолжал писать. Карандаш дрожал в ослабевших пальцах, буквы плясали, но он упрямо выводил в своей тетради обрывки мыслей, словно это был единственный способ доказать себе, что он ещё существует, что он — это он, а не просто ещё одна тень, ожидающая своего огня.
«Костры всё ближе. Они не горят, они ждут. Егорыч молчит. Говорит, у них нет глаз, но они смотрят. Смотрят прямо в душу. Я тоже чувствую. Они хотят, чтобы я вспомнил что-то. Что-то тёплое. Дом. Маму. Тогда они придут».
Спасение пришло неожиданно, как чудо, в которое они уже перестали верить. Оглушительный, чужеродный рёв винта разрезал густую тишину. Вертолёт МИ-4, отправленный на поиски пропавшей партии, появился из ниоткуда, пробившись сквозь низкую, плотную облачность. Пилоты позже рассказывали в своём рапорте, что сперва приняли их за сухие деревья — настолько неподвижно сидели две фигуры посреди странной, будто выжженной поляны.
Когда спасатели спустились по верёвочной лестнице, они увидели жуткую картину. Степан Егорыч сидел, глядя в пустоту невидящими глазами, и шептал пересохшими, растрескавшимися губами одно и то же слово: «Тепло… тепло… тепло…». Павел Силантьев был в полубессознательном состоянии, судорожно прижимая к груди ученическую тетрадь, как самое ценное сокровище. Их лагерь, который они нашли в паре километров отсюда, был брошен, но не разграблен. Палатки стояли на месте, оборудование и припасы были нетронуты. Никаких следов борьбы, нападения зверя или присутствия других людей. Только по всей поляне, в хаотичном порядке, были разбросаны идеально круглые пятна выжженной дочерна земли, от которых всё ещё исходил лёгкий жар.
В больнице Абакана врачи поставили обоим диагноз: «острое реактивное состояние на фоне крайнего физического и нервного истощения с признаками тяжёлых слуховых и визуальных галлюцинаций». Степана Егорыча, так и не пришедшего в ясное сознание, вскоре перевели в закрытый психоневрологический диспансер с пометкой в личном деле: «невменяем».
Павел Силантьев оказался крепче физически, но его разум был сломлен. Через несколько недель он начал говорить. Его рассказ о движущихся кострах, голосах, зовущих по именам, и людях без лиц был тщательно занесён в протокол, но следователь, человек прагматичный и уставший, отнёсся к нему как к бреду, вызванному шоком и длительным голоданием.
В официальном отчёте комиссии по расследованию инцидента значилось: «В ходе экспедиции трое сотрудников — Вадим Лыков, Игорь Северов и Анатолий Гринько — пропали без вести при невыясненных обстоятельствах. Выжившие члены группы, Степан Ковалёв и Павел Силантьев, были эвакуированы в состоянии острого психоза. В районе стоянки зафиксированы многочисленные следы термического воздействия на почву, источник которых установить не удалось. Рекомендуется временно законсервировать работы на участке Сары-Кель до дальнейших распоряжений».
Дело закрыли. Тайга умеет хранить свои тайны.
ЭПИЛОГ
1984 год. Группа студентов-геологов, проходя летнюю практику в тех же краях, случайно наткнулась на остатки заброшенного лагеря. Ржавые бочки из-под горючего, истлевший брезент палаток, брошенное, вросшее в землю оборудование. Один из студентов, копаясь в мусоре, нашёл старую, размокшую карту района. На ней чьей-то дрожащей рукой был обведён карандашом квадрат с короткой, отчаянной пометкой: «ОНИ ЗДЕСЬ. НЕ ХОДИТЬ». Во мху, под слоем опавшей хвои, они обнаружили странные проплешины — участки спёкшегося, остекленевшего песка, которые странно блестели на солнце.
1995 год. В редакцию одной из местных газет в Абакане пришло письмо. Оно было написано на вырванных из больничного блокнота листках, рваным, детским почерком. Автор, назвавшийся Павлом Силантьевым, писал из психоневрологического интерната, где провёл больше двадцати лет.
«…вы пишете про аномальные зоны. Самая страшная — не та, где пропадают люди. А та, где они остаются навсегда. Они не огонь. Они живые. Они питаются памятью. Забирают самое тёплое, что у тебя есть, и потом зовут тебя этим теплом. Они помнят нас. Я каждую ночь вижу их во сне. Вижу Вадима, Игоря, Толю… они стоят в своих огнях и улыбаются. Они говорят, что им не холодно. Ждут меня. Скоро я к ним вернусь».
Через месяц после отправки письма Павел Силантьев умер от сердечного приступа во сне. Медсестра, нашедшая его утром, сказала, что он лежал с умиротворённой, почти счастливой улыбкой на лице.
2008 год. Экипаж вертолёта МЧС, совершавший ночной облёт района лесных пожаров, доложил на базу о странном явлении в районе плато Сары-Кель. На земле, вдали от очагов возгорания, они наблюдали множественные «огненные точки», похожие на палаточные костры. Диспетчер приказал сделать несколько снимков с помощью тепловизора. На полученных изображениях, среди холодной ночной тайги, ярко светились десятки источников тепла. А внутри каждого из них, едва различимые, стояли тёмные, вытянутые силуэты, напоминающие человеческие фигуры. Отчёт был списан на помехи в оборудовании.
Наши дни. Местные охотники и редкие туристы, забредающие в те края, до сих пор рассказывают странные истории. Говорят, если в ясную ночь смотреть с перевала на долину Сары-Кель, можно увидеть, как где-то там, внизу, в непроглядной тьме, один за другим загораются костры. Они выстраиваются в ровную линию, словно взлётная полоса для чего-то неведомого.
А потом — один, единственный, вспыхивает чуть ближе к тебе.
Он горит до самого рассвета, тёплый и манящий.
Иногда кажется, что кто-то внутри него медленно машет тебе рукой, приглашая подойти и согреться.