Марк ненавидел субботы. В субботу он обычно занимался тем, что Кэрол называла «приведением дома в порядок». Для Марка это означало копаться в гараже, который пах бензином, старыми газетами и тем особым запахом, который приобретают вещи, забытые на десять лет.
Дом в пригороде Мэна был куплен по дешевке, и теперь Марк понимал, почему. Городок Дерри… нет, конечно, не Дерри, но что-то от него здесь было. В воздухе висела какая-то… серость.
Он отодвинул тяжелый верстак, чтобы вымести скопившуюся за зиму пыль. За ним, в углу, где бетонная стена встречалась с деревянной обшивкой, обнаружилась щель. Темная, узкая, пахнущая сырой землей и чем-то сладковато-гнилостным.
Марк чихнул. Поднес фонарик. Свет выхватил не пустоту, а ржавую металлическую коробку. Старую аптечку, судя по кресту, едва заметному под слоем грязи.
— Ну и ну, — пробормотал он. Голос прозвучал глухо, словно в комнате было слишком много мебели.
Он потянул коробку. Она поддалась неохотно, издав звук, похожий на вздох. Замочек сгнил. Марк открыл ее.
Внутри не было ни лекарств, ни денег. Там лежали детские туфельки. Маленькие, красные, покрытые высохшей коркой, которая при ближайшем рассмотрении оказалась… не землей. А потом он заметил зубы. Три молочных зуба, аккуратно сложенные в носке одной из туфель.
В гараже стало тихо. Слишком тихо. Даже гул холодильника с пивом, стоящего в углу, исчез.
— Марк? Ты скоро? — голос Кэрол из дома прозвучал как удар грома.
Марк вздрогнул, коробка выпала из рук. Туфельки рассыпались по грязному бетону. И тут он услышал это.
«Тук… тук… тук».
Звук шел не снаружи. Он шел из стены. Из той самой щели. Будто кто-то — маленький, с очень жесткими ногтями — скребся по ту сторону бетона.
«Марк…»
Он застыл. Это было не слово. Это был звук, напоминающий шелест сухих листьев, сложившийся в его имя.
— Кэрол? — крикнул он, но голос сорвался.
«Тук… тук… папа?»
Марк почувствовал, как холодный пот струится по спине. Он не хотел смотреть в темноту щели. Но, как бывает в кошмарах, он не мог отвести взгляд.
Там, в темноте, что-то шевельнулось. Что-то, похожее на белую, тонкую руку слишком длинными пальцами.
«Кэрол!» — заорал Марк, бросаясь к двери гаража.
Он выбежал на солнечный свет, тяжело дыша. На улице щебетали птицы, сосед подстригал газон. Нормальный, солнечный день.
— Что случилось? Ты белый, как полотно, — Кэрол стояла на крыльце с чашкой кофе.
— Там… в гараже… — он заикался. — Аптечка. Туфли. В стене.
Кэрол вздохнула, ее лицо приняло выражение «опять ты выдумываешь».
— Марк, в этом гараже нет никакой аптечки. Я убиралась там на прошлой неделе. Там даже щелей нет.
Она пошла к гаражу. Марк, чувствуя, как внутри все холодеет, пошел за ней.
Гараж был чист. Верстак стоял плотно к стене. Ни пыли, ни ржавой коробки, ни запаха гнили.
— Ты переработал, — сказала Кэрол, похлопав его по плечу.
Марк улыбнулся, пытаясь скрыть дрожь. Он вернулся к верстаку, чтобы закрыть его. И тогда он увидел это. На бетонном полу, прямо там, где стоял верстак, лежал маленький, молочный зуб.
«Тук… тук…» — снова раздалось из стены, но теперь — прямо у него за спиной.
«Каждый город имеет свою грязь, которую он прячет под фундамент», — подумал Марк, и эта мысль была совсем не его, а чья-то… другая.
Марк не стал поднимать зуб. Он просто смотрел на него, пока тот не начал расплываться перед глазами, превращаясь в крошечную белую кость на сером океане бетона.
— Марк? — Кэрол уже стояла в дверях дома, прищурившись от яркого солнца. — Ты идешь? Обед остынет.
— Да, — выдавил он. — Иду.
Он заставил себя развернуться и выйти. Он не побежал, хотя всё внутри кричало: беги, прыгай в машину, жми на газ, пока стрелка не упрется в ограничитель, и не оглядывайся, пока не увидишь приветственную вывеску другого штата. Но он был взрослым мужчиной. У него была ипотека, газонокосилка и жена, которая верила в логику и здравый смысл.
За обедом он молчал. Кэрол рассказывала о планах на лето, о том, что нужно покрасить террасу, а Марк смотрел, как она режет стейк. Нож со скрежетом проходил по тарелке. Скрип-скрип. Почти как ногти по бетону.
Ночью пришла гроза — одна из тех внезапных мейнских бурь, когда небо превращается в синяк, а гром звучит так, будто Господь Бог передвигает в небесах тяжелую чугунную мебель.
Марк проснулся от того, что в доме было слишком тихо. Дождь перестал барабанить по крыше, оставив после себя лишь тяжелую, влажную тишину. Рядом Кэрол ровно дышала во сне.
Шлеп. Шлеп. Шлеп.
Звук шел из коридора. Словно кто-то шел босиком по паркету. Но не просто босиком — звук был влажным, липким.
Марк сел в кровати. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица.
— Кэрол? — прошептал он.
Она не пошевелилась. Она спала слишком крепко. Неестественно крепко.
Он встал, чувствуя, как ворс ковра щекочет ступни. Каждый шаг давался с трудом, словно воздух превратился в патоку. Он дошел до двери спальни и выглянул в коридор.
В конце коридора, у самой лестницы, ведущей вниз, к двери в гараж, стояла фигура. Маленькая. В свете далекой молнии он увидел вспышку ярко-красного.
— Эй? — голос Марка был похож на шелест наждачной бумаги.
Фигура медленно повернулась. Это была девочка. На ней было нарядное платье, которое когда-то, возможно, было белым, но теперь потемнело от сырости. На ногах — те самые красные туфельки. Но вместо лица у нее была зияющая пустота, из которой доносилось знакомое «тук-тук-тук».
— Папа пришел поздно, — сказало оно. Голос не принадлежал ребенку; это был хор сотен голосов, шепчущих из-под земли. — Папа забыл закрыть щель.
Девочка сделала шаг вперед. Она не шла, она словно дергалась, как сломанная марионетка. Из ее рта — или того, что было на его месте — выпал зуб. Он со звоном ударился о дерево пола.
Марк попятился назад в спальню, нащупывая ручку двери, но его рука наткнулась на что-то холодное и скользкое.
Он обернулся. Кэрол всё еще лежала в кровати, но ее одеяло было откинуто. И теперь он видел, что ее ноги ниже колен… отсутствовали. Вместо них из-под простыни торчали обломки бетона и ржавая арматура.
— Марк, — сказала «Кэрол», не открывая глаз. — В этом доме нет никаких щелей. Мы сами — эта щель.
Вспышка молнии залила комнату мертвенно-белым светом. В этот миг Марк увидел, что стены спальни больше не обклеены обоями. Это был грубый, необработанный бетон. И по нему, сверху вниз, медленно спускались десятки маленьких, бледных рук с неестественно длинными пальцами.
«Тук. Тук. Тук».
— Добро пожаловать домой, папочка, — прошептал хор голосов.
Марк открыл рот, чтобы закричать, но из его горла посыпалась лишь серая пыль и мелкие, белые молочные зубы.
На следующее утро сосед видел, как Марк Каттер выходил на крыльцо. Он выглядел как обычно, разве что походка стала какой-то дерганой, механической.
— Хороший день, Марк! — крикнул сосед, настраивая разбрызгиватель.
Марк повернулся. Он улыбнулся — слишком широко, так, что углы рта, казалось, вот-вот треснут.
— Чудесный день, Билли, — ответил он. — Просто идеальный для того, чтобы заделать пару дыр в подвале.
Его глаза при этом оставались неподвижными, как стеклянные шарики, а в кармане его джинсов что-то тихонько постукивало. Тук-тук-тук.
