Салют, камрады!
Впереди праздники, шашлыки, лайтовые деньки. Решил немного поднять вам настроение. Смотрю, собачья тема вам заходит — ну, я и пофантазировал. О том, как Рекс видит жизнь своими собачьими глазами.
Итак, поехали!
Утро. Просыпаюсь в сарае на своём диване. Ну, как на диване — на том, что Динка от него оставила. Когда-то это был шикарный мягкий уголок, а теперь — набор пружин и клочок обивки, напоминающий о былом величии. Но я не жалуюсь. Пружины, если, конечно, привыкнуть, дают отличный ортопедический эффект. Вентиляция, массаж спины, профилактика пролежней. Псы моего возраста меня поймут. В одиннадцать лет с дисплазией уже ценишь такие вещи.
Динка спит рядом, свернувшись калачиком. Даже во сне её хвост иногда подрагивает — наверное, ей снятся коровы. Или комары. Комаров она уважает особенно — охотится на них с таким азартом, будто это как минимум антилопы.
Кстати, о комарах. Вчера ночью она опять устроила концерт. Сначала бегала по двору и звонко лаяла — то ли на комаров, то ли на летучих мышей, то ли на звёзды, я уж не разбираю. Я сидел в сарае и поддакивал ей из своего угла — так, для солидарности. Просто гавкал в ответ, без особого энтузиазма. А потом чёрт меня дёрнул выйти к ней во двор. Ну вышел. Ну гавкнул пару раз. Ну ведь знал же, что хозяин спит. И что?
И прилетело от хозяина ремня! За просто так! Вернее, не за просто так, а за компанию с этой колхозницей. Сидел бы спокойно дома на своих пружинах — и спал бы. Так нет же, понёсся на ночные приключения. Одиннадцать лет, а ума как у щенка. Хозяин, конечно, простил — он всегда прощает. Погладил по голове и спросил: «Рекс, ты чего, охренел?» Я виновато вильнул хвостом. Понял, хозяин. Больше не поведусь. Наверное.
Утром Динка просыпается раньше меня. У неё вообще нет кнопки «выкл» и режима энергосбережения. Она уже тычется носом мне в уши.
— Рекс, — говорит она, — а почему у тебя уши такие смешные? Стоят, как две антенны. У всех нормальных собак уши висят, а у тебя торчат. Это зачем?
Я вздыхаю. Медленно, по-аристократически.
— Дина, деточка, это не смешные уши. Это породный признак немецкой овчарки. Стоячие уши — фамильная гордость. У моего отца были такие же. У деда тоже. Это, если хочешь знать, признак благородного происхождения и отличного слуха.
— А у меня висят, — радостно сообщает она.
— Я заметил. Как у чучела огородного.
Она секунду думает, а потом нападает на меня. Пытается укусить за ухо. Я рычу. Она отскакивает, делает вид, что испугалась, и через минуту снова нападает. И так каждое утро.
Она, конечно, деревенщина. Беспородная, лохматая как чучундра, с манерами дворового хулигана. Но есть в ней что-то настоящее. Она не умеет притворяться. Вот я — старый аристократ, немецкая овчарка с родословной. У меня выдержка, манеры, я даже лаю по делу, а не ради развлечения. А она носится как электровеник и орёт на всё, что движется. И иногда мне кажется, что она-то как раз всё правильно понимает про жизнь. Но вслух я ей этого не скажу. Пусть не зазнаётся.
Мы выходим во двор. Хозяин уже на крыльце с кофе. Я подхожу и сажусь рядом. Он смотрит на горы, я смотрю на него, Динка смотрит на коров. Полная гармония. Это лучшее время дня — тихое, пока она ещё не устроила очередной цирк.
— Рекс, — вдруг говорит Динка, — а у тебя раньше была другая собака?
Я замираю. Воспоминания накрывают.
— Была, — говорю. — Багира. Немецкая овчарка. Вот это была девчонка, Дина. Грациозная, породистая, настоящая фея. Походка — балерина. Взгляд — королева.
— А ты с ней дружил?
— Пытался, — честно отвечаю я. — Очень пытался. Нас даже специально познакомили, чтобы мы подружились организмами. Но она... как бы это сказать помягче... покусала меня всего и не дала мне.. подружиться. Я потом три дня ходил обиженный. Не получилось у нас. Видимо, я был слишком настойчив, а она — слишком разборчива.
— Так ей и надо, — неожиданно заявляет Динка. — Ты теперь мой.
Я смотрю на эту лохматую колхозницу и думаю: боже мой, до чего я дожил. Багира была фея, а эта — чучундра. Но эта чучундра каждое утро лижет мне больную лапу и спит рядом на пружинах. Так что, наверное, судьба знала, что делала.
Потом хозяин выносит кашу. Это священный ритуал. Сначала моя миска. Динка суетится рядом и пытается сунуть нос в мою порцию, стоит мне отвернуться. Но я пару раз прокомпостировал ей ухо — теперь она знает: моя еда священна. Хозяин кормит её в другом месте, и это мудро. У каждого должна быть своя миска и своя зона ответственности.
После завтрака я ложусь на траву и думаю о разном. Вот, например, вчера хозяин долго говорил по телефону. Я слышал слова «книга», «тринадцатое мая», «история любви».
Я, честно говоря, не всё понял. Какая книга? Куда книга? Зачем мне, псу, эта информация? Но хозяин говорил так взволнованно, что я запомнил дату. Теперь сижу с утра до вечера, гоняю мысли в голове. 13 мая — это что, праздник? Может, будет дополнительная порция каши? Или приедет та самая хозяйская женщина, которую я давно не видел? Хорошая была женщина, ласковая, гладила меня часто, вкусно пахла. Что-то её давно не видно...
А тут ещё шакалы по ночам со своей заезженной программой: «Дайте жрать, дайте жрать». Я уже эту пластинку наизусть знаю. Хоть бы раз анекдот рассказали. Или стих прочитали.
Нет, каждый вечер одно и то же. Бескультурье. Динка в первый раз испугалась, а теперь специально им подгавкивает — деревенская закалка, ничего не боится. Я ей говорю: «Не лезь, это шакалы». Она отвечает: «Подумаешь, я и коров гоняю, и на комаров охочусь, а шакалы — это просто громкие кошки». Логика у неё, конечно, своя.
Вечером снова каша, а потом мы с Динкой уходим в сарай, ложимся на пружины и смотрим в окошко на звёзды. Это такое наше вечернее развлечение — звёздное небо через окно сарая. Бесплатный планетарий для двоих.
— Рекс, — говорит Динка, — а зачем хозяин говорил про книгу и про май?
— Не знаю, — честно отвечаю я. — Но если хозяин волнуется — это важно. Моё дело быть рядом и охранять. И твоё тоже, между прочим.
— Я тоже буду охранять, — обещает она. И через минуту засыпает.
А я лежу, смотрю на звёзды и думаю: хороший день. Хозяин рядом, эта лохматая колхозница под боком, в миске было вкусно, коровы живы, звёзды на месте, шакалы всё так же бездарны, а мои уши всё так же торчат — предмет фамильной гордости и повод для утренних насмешек.
Но знаете... С ней хорошо. Даже несмотря на пружины, ночной лай и укушенные уши. Она заставляет меня бегать. Она заставляет меня чувствовать себя нужным. И если честно — я рад, что чёрт меня тогда дёрнул выйти во двор и познакомиться с этой колхозницей. Даже если потом прилетело ремня. Оно того стоило.
Тринадцатое мая. Я запомнил. На всякий случай. Вдруг пригодится.
Друзья!
Эта книга — не вымысел. Это голос. Голос того, кто не умеет говорить по-человечески, но сказал больше, чем иные люди за всю жизнь.
«Мой Щенуля. Исповедь верного сердца»
— третья книга серии «Абхазский пленник». Я просто сидел и записывал. Он рассказывал — я писал. Так родились эти страницы.
Здесь нет придуманных героев. Только он. Его мир. Его запахи. Его враги и его друзья. Его страх, его боль, его радость. Всё, что он видел, чувствовал и помнил за одиннадцать лет — теперь на бумаге.
Я хочу, чтобы эту книгу читали те, кто понимает: собака — это не питомец. Это часть семьи. Часть души. Часть сердца, которое бьётся где-то рядом, даже когда нас уже нет.
13 мая на сайте
АБХАЗСКИЙПЛЕННИК.РФ
P.S. На фото — Рекс 11 лет назад. Ему месяц. Тогда всё только начиналось.
Впечатлительным людям не читать!!!